Из спичек выложено число 1305 какое наибольшее
Перейти к содержимому

Из спичек выложено число 1305 какое наибольшее

  • автор:

Отель Sharm Grand Plaza Resort

Отель Sharm Grand Plaza Resort является пятизвездочной гостиницей, расположенной на курорте Шарм-эль-Шейх (Египет).
Гостиница Sharm Grand Plaza Resort расположена на берегу моря, что дает туристам возможность практически сразу попасть на пляж и наслаждаться отдыхом на море.

Grand Plaza вьется прихотливой лентой небольших ярких корпусов на просторной, удобно распланированной зеленой территории в бухте Набк, прямо в Национальном парке того же названия – достопримечательности, на сегодняшний день, уже мирового значения, чей ландшафт с белыми песками и серебристыми мангровыми зарослями больше напоминает природу тропических островов, чем пустынный берег Синая. Восемь километров отделяют это место от международного аэропорта Шарм-эль-Шейха.

Частный песчаный пляж находится в пятидесяти метрах от территории комплекса. Однако отдыхать здесь лучше все же дайверам, винд- и кайт-серферам или любителям пешеходных прогулок: ветра, дующие на этом побережье, не дают часто плавать в море без специального снаряжения. Зато подводный мир Набка и продолжающего его Рос-Мохаммеда поистине уникален, здесь можно наблюдать во всей красе знаменитые кораллы Красного моря – водоема, не загрязненного выбросами ни одной реки, а также красочную его фауну.

Отель предлагает более четырехсот номеров разных типов. Они все оформлены в современном стиле, но в интерьере использованы отдельные элементы декора бедуинских жилищ, что подчеркивает колорит места. Террасы и балконы открывают живописные виды на бассейн, сад или море.

В распоряжении гостей курорта небольшой театр, в котором проходят выступления артистов. На территории отеля расположены несколько магазинов. К услугам любителей активного отдыха много спортивных площадок и других возможностей для занятий спортом. Для любителей конного спорта предусмотрена верховая

Чехия. Биография Праги [Михаил Сергеевич Ахманов Нахмансон] (fb2) читать онлайн

Эта книга — не путеводитель. Мы писали роман о Праге, о ее дворцах и храмах, ее истории и преданиях, ее трагедиях, победах и таинственной мистической атмосфере, ее искусствах и великих людях, без которых не было бы Праги и ее чудес. Люди создают город, а город, расширившись и обустроившись, создает людей, и существуют они затем в веках в неразрывном единстве. Город взращивает своих сыновей и дочерей, направляет их, гордится ими и, в конце их жизненного пути, милосердно принимает в свою землю; они же, эти люди, создают ту уникальную атмосферу мыслей и чувств, картин и звуков, что неотделима от города. Великое счастье стать участником такого симбиоза или рассказать о нем, и мы искренне надеемся, что это нам удалось.

Наше отношение к Праге — глубоко личное, и потому, повествуя о городе, мы, попеременно беря слово, будем рассказывать вам и о себе, о том, что помнится пражанину Владо Рише или петербуржцу Михаилу Ахманову. Срок наших жизней ничтожно мал по сравнению с тысячелетним городом, однако мы были современниками и участниками важных событий: мы видели, как жила Прага в свои невеселые годы, и то, что случилось затем. Происходившего в Праге тысячу, пятьсот, сто лет назад, мы, разумеется, не лицезрели своими глазами, но расскажем и об этом, ибо город хранит многие свидетельства старины: едва ли не каждое здание в Старом и Новом Городе и на Малой Стране имеет свою историю, едва ли не каждый камень тут овеян легендами и помнит поступь великого Карла IV, тяжесть сапог немецких, шведских, австрийских солдат или неверный шаг хмельного Ярослава Гашека.

Современная Чехия образована слиянием трех исторических регионов: Богемии (на западе), Моравии (на востоке) и части Силезии — Судет, пограничного с Германией района, долгое время заселенного немцами (или, если угодно, немецкоязычными богемцами). В каждой области есть древние города и памятные места, ибо на каждой пяди чешской земли что-нибудь когда-нибудь да случалось. Это понятно: страна, с ее поселениями и речными долинами среди холмов и гор, не слишком велика, а столетий над нею пролетело много. Однако вся история Чехии в значительной мере связана с Прагой; Прага всегда была в центре любых событий, и ее можно уподобить столу, за которым собираются на праздник или для того, чтобы держать военный совет. К тому же Прага всегда являлась точкой притяжения для людей науки и искусства, для музыкантов, литераторов, художников, причем рожденных не только в чешской земле — многие приезжали в этот город из Италии и России, Франции, Австрии, Германии, гостили в нем, а бывало, и оставались до конца своих дней. Эти пришельцы — тоже пражане, и были среди них люди поистине великие, достойные рассказа о свершенных ими деяниях.

Тем не менее, собирая материал для этой книги, мы столкнулись со странным фактом: хотя в СССР и постсоветской России переведены сочинения практически всех известных чешских литераторов, у нас до сих пор нет доступных широкой публике изданий по истории Чехии и Праги. В последние двадцать, если не пятьдесят лет в основном издавались путеводители, а также исследования, посвященные различным областям искусства, в которых не обойтись без упоминания Праги, ее архитектурных шедевров, ее композиторов, писателей, скульпторов, живописцев. Среди этих изданий есть весьма интересные и познавательные, но ни одно из них не являет целостной картины пражской истории, не описывает все аспекты культурной жизни города, не повествует о судьбах тех, кто играл заметные роли в огромном театре, именуемом Прагой. А ведь на протяжении очень долгого времени на этих подмостках разыгрывались поразительные драмы и комедии, звучали такие оперы. Все это достойно описания, и мы рассчитываем, что наша книга отчасти восполнит существующий пробел.

Мы сочли необходимым включить в это издание старинные пражские легенды, собранные и опубликованные еще в конце XIX века классиком чешской литературы Алоисом Ирасеком. Его сборник «Старинные чешские сказания» не раз выходил на русском за последние сто десять лет, и мы полагали, что проблем тут не будет. Однако выяснилось, что перевод М. А. Лялиной, выполненный в 1899 году, не отвечает нормам современного литературного языка, а перевод Ф. Боголюбовой, вполне приемлемый с литературной точки зрения, неполон и почти недоступен нашему читателю (книга вышла в 1952 году и уже стала библиографической редкостью). Поэтому ряд сказаний перевела для нас заново С. И. Ласая, и мы искренне благодарим ее за содействие в подготовке этой книги.

Михаил Ахманов, Владо Риша

Прага — Петербург, осень 2010 года

Глава 1 Откуда есть пошла Чешская земля

Начиная рассказ о Праге и наших личных с нею отношениях, мы должны поведать о самой Чехии, о том, как появилась эта страна, как она получила свое имя, о тех, кто в ней правил, кто объединил и возвысил чешские земли. Без этого нам не прочитать Прагу, не понять ее душу, ибо в городских улицах, площадях и зданиях сокрыта история древних языческих и христианских времен. Прага, как ни один город мира, полна символов, и за каждым из них стоят чье-то имя, какая-то легенда или реальные события.

Итак, обратимся к преданиям.

Когда-то в незапамятные времена обитала за Татрами, в Хорватской земле, ветвь великого славянского племени, чьи люди были родственны по языку, обычаям и религии. Жили там и другие славяне, и с течением лет начались между ними распри из-за полей и угодий, потекла кровь, многие погибли, многие дома подверглись разорению. И тогда Чех и Лех, братья и предводители большого рода, собрали своих людей и пошли из немирной отчизны на закат солнца, в места пустынные и малонаселенные, пробирались они сквозь дремучие леса и топкие болота, пересекали реки, сражались с дикарями, жившими в тех землях, мирились с ними и принимали в свое племя. Так дошли они до реки Лабы [1] , а затем до другой реки, Влтавы, и остановились у горы Ржип. Взошел воевода Чех на эту гору и увидел, что лежит окрест нее страна вольная, просторная, богатая водами, лесами и лугами. Решил Чех, что эти земли хороши для его народа, спустился с горы и спросил у людей, как хотят они назвать новую родину. И сказали его соплеменники: твоим именем. по тебе пусть зовется! Так сделались те безымянные пространства чешскими землями, а страна стала Чехией.

Во времена Чеха люди жили здесь мирно и счастливо, рубили лес, строили селения, пахали землю, сеяли хлеб, разводили скот, занимались всяким ремеслом. Услыхав о таком благоденствии, переселялись сюда славяне других родов, становились чехами, пока не наполнилась Чешская земля людьми от реки Влтавы на западе до реки Моравы на востоке. Тесно тут стало, и решил Лех, младший брат Чеха, поискать свободные земли на востоке. С Чехом он расстался по-доброму, увел свой род в новую страну, но о братском согласии и любви не позабыл. Прошли годы, и исполнился срок Чеха, дожившего до восьмидесяти пяти лет. Как положено по обычаю, сожгли его тело на костре, собрали прах и кости и насыпали над ними высокий курган. И было это во времена языческие, когда люди поклонялись владыке грома Перуну, хранителю стад Велесу и другим славянским богам.

Так говорится о возникновении Богемии и Моравии в «Старинных чешских сказаниях» Алоиса Ирасека, чудесной книге, о которой мы вспомним еще не раз. Мы полагаем, что каждый, кто любит Чехию и хочет понять ее душу, должен обязательно прочитать эту книгу; в нее, кстати, входит и цикл сказаний о старой Праге.

А теперь обратимся к историческим свидетельствам. Оказывается, предание о воеводе Чехе во многом соответствует истине. Прародиной славян действительно являются территории к востоку от Татр и Карпат, которые охватывали лесостепь и леса Среднего Поднепровья. Отсюда в III–IV веках нашей эры славянские племена двинулись на запад, осели на землях между Вислой и Эльбой и стали со временем именоваться поляками; в V веке были заселены Богемия и Моравия (то есть территория будущей Чехии); в VI–VII веках началось движение на юг, за Дунай, на Балканский полуостров, где со временем появились государства сербов, хорватов и болгар. Впрочем, некоторые историки считают, что задолго до начала новой эры праславяне уже обитали к западу от Карпат, на берегах Вислы и Одера. В Центральной Европе их соседями были кельты и германцы, на севере — балтские (предки нынешних латышей и литовцев) и финские племена, на юге — кочевники, обитавшие в Великой Степи, затем греки, даки, фракийцы и, наконец, народы, населявшие Римскую империю. Во всяком случае, Плинию, Тациту и Геродоту славяне были известны и упоминались в их трудах под именем то антов, то венедов или скифов.

Данные археологии свидетельствуют, что к VI–VII векам территория современной Чехии была населена славянами, так что к этому времени мы можем отнести предание о воеводе Чехе. Что же касается названия этих племен, то осознавший свою самобытность народ, как правило, обращается к мифам и легендам — вспомните, например, Ромула, основавшего Рим, или князя Кия, построившего Киев, будущий центр Киевской Руси. Так что не будем искать неведомый курган, под которым лежит воевода Чех, тревожить его кости и проверять их подлинность. Лучше снова обратимся к чешским сказаниям и посмотрим, кто наследовал этому патриарху.

Осиротел народ после смерти Чеха, и послали люди гонцов к Леху, жившему поблизости, с просьбой занять место брата. Но Лех, узнав о свободных землях за рекою Одером, собрался туда переселиться и вскоре так и сделал, основав там два города, Гнезно и Краков. Гонцам же он посоветовал избрать предводителем Крока, мужа мудрого, благонравного, главу сильного рода. Чехи вняли этому совету. Сел Крок в городке Будеч и стал править чешскими землями, судить народ и учить его уму-разуму.

Здесь мы хотели бы сделать паузу в изложении легендарных событий и обратить ваше внимание на два обстоятельства. Во-первых, предания о Чехе и Лехе ясно говорят: чехи произошли от старшего брата, а поляки — от младшего, что устанавливает определенную субординацию между этими двумя народами. Вполне вероятно, что у поляков имеется на сей счет свое мнение, но в чешских легендах дело обстоит именно так. Во-вторых, Чеха, Леха и Крока не называют князьями — они еще не князья, а судьи, воеводы и предводители народа, а Крок, к тому же, был волхвом и любимцем богов. Впрочем, князья скоро появятся.

Итак, Крок правил из Будеча, но, как гласит предание, боги послали ему видение о том, что столицу нужно перенести в другое место, к реке Влтаве. Отправил Крок туда опытных людей, и нашли они скалистый мыс у реки, окруженный лесами. Здесь, на правом берегу, Крок поставил бревенчатую крепость и назвал ее Вышеградом, ибо высоко возносились ее стены над речными водами. Можно сказать, это первая пражская легенда — ведь от Вышеграда и пошла Прага.

Сына-наследника боги Кроку не послали, зато были у него три дочери: Кази, знавшая толк в волховании, целительстве и лечебных травах; Тета, искусная в богослужении; и Либуша, которая всем взяла: и красотою, и умом, и добронравием, да еще имела вдобавок дар пророчицы. Когда умер Крок, чехи выбрали правительницей Либушу, назвали ее княжной, и стала она править народом из княжеской столицы Вышеграда.

Либуша для чехов — поистине Мать Отечества древних времен, все равно как княгиня Ольга на Руси. Правда, она не стала христианкой, не жгла, как Ольга, жилища непокорных древлян, и вообще отличалась мирным нравом. С ее именем связано множество языческих легенд: о богатыре Бивое, убившем свирепого кабана (не отзвук ли это мифов о Геракле?) и женившемся на Кази, сестре Либуши; о том, как она судила свой народ по чести и справедливости; о том, как возмутились мужи против ее власти, пожелав в правители князя-мужчину; о том, как Либуша выбрала себе супруга, мудрого и сильного Пршемысла.

В это самое мгновение, когда на страницах нашей книги впервые появилось имя Пршемысла, мы делаем шаг из прошлого, окутанного туманом преданий и мифов, к прошлому реальному, ибо династия Пршемысловичей правила в Чехии вплоть до 1306 года. Сколько же это времени. Если считать, что воевода Чех привел свое племя к горе Ржип в VII столетии, а Либуша и Пршемысл княжили лет через пятьдесят, то получается, что их потомки по прямой линии были чешскими князьями и королями целых шесть веков. Согласны, многовато! Но если даже сократить этот срок вдвое, все равно получим изрядный период времени, и чешские Пршемысловичи тут не уступят русским царям Романовым. Вероятно, это самый продолжительный срок правления властительной династии славянской крови (а сколько русской крови было у Романовых, о том лучше не вспоминать).

В «Старинных чешских сказаниях» Ирасек перечисляет преемников Пршемысла: Незамысл, Мната, Воен, Внислав, Кршесомысл, Неклан, Гостивит… Все имена славянские, так как эти князья были язычниками и личностями полумифическими; кто знает, существовали ли они на самом деле. Но они словно мост, переброшенный к другим князьям и королям Пршемысловичам, фигурам уже вполне реальным, историческим: к Борживою, первым принявшему вместе со своей женой Людмилой христианство, к его внуку Вацлаву, впоследствии провозглашенному святым, к великим королям XIII века — Пршемыслу Отакару I, Вацлаву I, Пршемыслу Отакару II, Вацлаву II. Сын Вацлава II, юный Вацлав III, погиб в 1306 году, после чего чешский трон перешел к Люксембургской династии. Эти последние чешские короли были современниками Александра Невского и Даниила Галицкого и жили в страшную эпоху, когда Русь, а за нею и Европа, содрогнулись под ударами монгольских орд.

Что же до Либуши и Пршемысла, то их можно увидеть на прекрасных витражах собора Святого Вита, выполненных художником Альфонсом Мухой в 1928–1931 годах. В виде огромных изваяний работы Йозефа Мысльбека они стоят в Вышеграде, неподалеку от костела святых Петра и Павла; там же высятся скульптуры других героев языческих времен.

Глава 2 Начало Праги

Стобашенная Злата Прага, этот восточный Париж, раскинулась на невысоких холмах по обоим берегам Влтавы. Все в ней есть: мосты и прекрасные парки, древние храмы, старинные лавки и аптеки; музеи и кладбища, дворцы королей и вельмож; кабачки, где издавна собирались и собираются до сих пор музыканты, живописцы и литераторы; Карлов университет, где трудился сам Альберт Эйнштейн; дом, где жил Кафка; вилла, в стенах которой Моцарт написал «Дон Жуана»; башня, откуда следили за ходом небесных светил Кеплер и Тихо Браге. Этим городом восхищались Гёте и Чайковский, Бетховен и Шопен, Гийом Апполинер, Ле Корбюзье и Владимир Набоков. Его украшали Матиас Браун, Петр Парлерж, Йозеф Плечник, Якоб Брокоф, Йозеф Мысльбек, Ладислав Шалоун, Йозеф Манес, Альфонс Муха, Франтишек Билек, Йозеф Гочар. Тут жили мученики и подвижники, императоры и полководцы, великие ученые и гении искусства. Мало того, кроме этих реальных людей, обитают в Праге и такие персонажи, как неунывающий Йозеф Швейк, старый доктор Фауст, рыцарь Брунцвик, глиняный истукан Голем и множество других созданий, коих сотворили людская молва или фантазия художников. Поистине, Прага — город чудес, пристанище романтиков, где каждый камень радует взор и возвышает душу!

И, разумеется, в этом городе есть река, и о ней нужно сказать особо. Влтава весьма широка и временами разливается еще шире, так что ее долина подвержена наводнениям. Иногда они носят разрушительный характер, причем такое случается даже в наши времена: все мы помним о трагедии, разыгравшейся в чешской столице из-за сильного наводнения 2002 года. Влтава течет вдоль меридиана с юга на север. Там, на севере, километрах в сорока от Праги, возле города Мельник, она впадает в Лабу, ибо является ее левым притоком, а Лаба несет свои воды дальше, через города Усти-над-Лабем, Дрезден, Магдебург и Гамбург в Северное море. Правда, в Германии эту реку называют уже иначе — Эльба. А вот Влтава — исключительно чешская река, и, хотя немцы переделали ее имя на свой лад и именуют Молдау, по территории других стран она не протекает.

Как мы уже сказали выше, Влтава течет вдоль меридиана, но в Праге, в северной части города, есть у нее изгибы: почти под прямым углом река поворачивает на восток, затем на север, на запад и снова на север. Все это свершается в городских пределах, так что излучина Влтавы охватывает нечто вроде полуострова, окруженного ее водами с трех сторон: с юга, востока и севера. Если не считать этой особенности, Влтава делит город на две половины: западную (левобережную) и восточную (правобережную).

Первый изгиб реки — там, где Влтава поворачивает с севера на восток — для нас с вами очень важен, ибо это знаковая точка. «Угол земли» на правом берегу, защищенный с двух сторон водой, — это Старый Город (Старе Место), а напротив него, на левом берегу, высится на холме за Карловым и Манесовым мостами Пражский Град с кафедральным собором Святого Вита. Вацлавская площадь на правобережье, самая большая в Праге и имеющая форму сильно вытянутого прямоугольника, ориентирована почти точно на речной изгиб, на северо-запад. Двигаясь в этом направлении, мы попадем на еще одну знаменитую площадь, Староместскую, с ее ратушей и чудо-часами, а затем — в старое Еврейское гетто, уникальный мемориальный комплекс с музеями, синагогами и кладбищем.

А теперь, когда мы ознакомились в первом приближении с пражской топонимикой, давайте вернемся в мир легенд и снова вспомним о Либуше, дочери Крока и супруге Пршемысла. Если помните, она была не только властительной княгиней, но еще и пророчицей, и вот как Ирасек описывает в «Старинных чешских сказаниях» ее видения:

«Как-то раз стояла Либуша с Пршемыслом, дружиной и старейшинами на скалистом утесе высоко над Влтавой. Длинные тени уже легли на пышные цветущие луга в долине, где под сенью ольховника, явора и высоких верб нес свои воды Ботич-поток. Роща на склоне Волчьих ворот была залита желтым светом закатного солнца. В этом свете золотились обильные поля в долине под Волчьими воротами и на широких склонах правого берега.

Все любовались богатым урожаем, золотыми плодоносящими полями, дивились дарованной им благодати.

И тут один почтенный старейшина заговорил, припоминая иные времена, когда здесь, на этом месте, стоят гонцы, посланные блаженной памяти воеводой Чехом на поиски земель для нового града.

— Как тут было пустынно, только лес да лес кругом! Вот, как там! — И старец, взмахнул рукой, показывая в сторону запада, на лесистые холмы за Влтавой. На сверкающей в солнечном свете речной глады виднелись островки, поросшие буйной зеленью, а над ними кружили стаи птиц. В тени деревьев цеплялся за стволы и кустарники дикий хмель, из камышей доносился сбивчивый крик водоплавающих птиц.

Все, кто был на Вышеградской скале, обратили взоры туда, куда указывал старейшина: за острова, за реку, на лесные просторы, которые тянулись по склонам холмов Петршина и Страгова, пока мог видеть глаз. Полумрак окутывал старые непролазные чащобы. Вдали, над вершинами деревьев, поднимался ровный столб дыма, пронизанный светом солнца. Наверное, какой-то охотник развел свой костер в самой чаще леса.

— Пока не падут те дремучие леса, — молвил старейшина, — долго будут оттуда наведываться к нам голодные волки. А еще дальше — опять леса, за Страговом, Шлаховом, Маловом! И пока их не вырубят… — Старик не до говорил. Никто уже не слушал его. Все смолкли, замерли, стараясь ни единым движением не нарушить тишину, и устремили свои взоры на молодую княгиню.

Она стояла впереди всех, лицо ее сияло светом внезапного прозрения, и этим восторженным светом наполнился ее взгляд, священный страх овладел дружиной, проникнув в сердце каждого. Либуша изменилась и держалась так странно, словно ни мужа, ни других людей не было рядом. Протянув руки к темнеющим склонам за рекой, глядя на поросшие лесом холмы, она заговорила, и потекли с ее губ вещие слова:

— Вижу великий город, чья слава вознесется до звезд. Там, в лесу, в тридцати гонах [2] отсюда, Влтава делает изгиб. С севера ограждает место это поток Бруснице, что течет в глубоком ущелье, а с юга — Скалистая гора возле Страгова леса. Когда придете туда, найдете среди леса человека, который обтесывает порог своего дома. И назовете город, который построите там, Прагой [3] . И, как князья и воеводы склоняют головы на пороге дома, так будут кланяться и городу моему. Будут ему честь и хвала, и слава на весь мир!

Умолкла княгиня. Может быть, она бы еще говорила, но внезапно погас в ее глазах вещий огонь, словно дух пророчества ее покинул.

Сразу отправились люди за реку, в дремучий лес на холме, и нашли там человека, который все делал так, как описала Либуша. И стали на том месте строить город. Построили и надежно его оградили, особенно с запада, со стороны Страгова леса, чтобы город был неприступным. Глубокий ров и высокий вал окружили крепостную стену. Возвели над ней сторожевые башни, бревенчатые стены утыкали деревянными кольями и обмазали глиной, перемешанной с соломой, для защиты от пламени и огненных стрел. И назван был тот город Прагой, и царствовал он вместе с Вышеградом над всеми чешскими землями».

Этот отрывок рисует нам поэтическую картину девственных лесов, на месте которых ныне раскинулась Прага. Но если обратиться к прозе обыденной жизни, то выяснится, что Прага встала как раз там, где имелись подходящие для укреплений холмы и, главное, был удобный брод через реку. По нему издревле переправляли товары: с севера на юг везли соль и янтарь, а с запада на восток проходил путь, связывающий империю франков с Византией. Как известно, торговля — двигатель прогресса, а уж на перекрестье торговых дорог прогресс прямо-таки бьет ключом.

Предсказание о будущем величии города не было единственным; Либуша еще много о чем поведала своему народу: в каких горах искать золото, а в каких — серебро, где сокрыты в земле залежи свинца и олова, что за бедствия ждут чехов и с каким знамением явится к ним избавитель, младенец в золотой колыбели. Но нас все-таки больше интересует ее пророчество, связанное с Прагой, — тем более, что оно исполнилось еще при жизни княгини. Получается, что начало городу положила именно Либуша, и она же дала ему достойное имя. Так гласит легенда, но если опять вернуться к реальности, к археологическим раскопкам, то эти изыскания подтверждают, что около излучины Влтавы и места удобного брода люди жили еще в каменном веке. Укрепленные поселения возникли на правом и левом берегах реки в IX веке, и первыми были крепости Градчаны и Вышеград, резиденция чешских князей. Поскольку статус города Прага получила в 1232–1235 годах, то получается, что ей около восьмисот лет; однако, с другой стороны, если считать от основания первых поселений, возраст чешской столицы составляет уже более тысячи лет. По сравнению с такими гигантами, как Нью-Йорк, Пекин, Мехико и Москва, Прага не столь уж и огромна — в чешской столице сейчас обитают 1 300 000 жителей.

Прага знала времена величия, годы, когда город был столицей империи, резиденцией могущественных королей из династии Пршемысловичей и их преемников — германских императоров, вершивших судьбы мира, таких, как Карл IV. В эти эпохи город расширялся, строились новые храмы и дворцы, прокладывались новые улицы, в Прагу стекалась знать со всей Европы и, что гораздо важнее, люди науки и искусства. Прага знала страшные времена, когда город и его окрестности делались ареной кровавых мятежей и битв, погромов и религиозных распрей, причем бывало это не только в те дни, когда приходил неприятель — случалось, что одни пражане восставали на других, вышвыривали неугодных из окон, громили дома и лавки тех, кого считали чужаками. Прага знала времена забвения, превратившись на века из славной столицы в один из провинциальных городов Австро-Венгерской империи, где главенствовал немецкий язык, а чешский был едва ли не забыт, где все улицы и площади назывались по-немецки, где католическая церковь истребляла под корень протестантский дух. Но это забвение было политическим, а не интеллектуальным: даже в самые черные свои дни Прага привлекала художников и музыкантов, поэтов и архитекторов, и во все времена дивные таланты рождались и расцветали в ней — Божена Немцова, Бедржих Сметана, Франц Кафка, Антонин Дворжак, Карел Чапек, Альфонс Муха, Ярослав Гашек и многие, многие другие.

Мы должны непременно отметить, что не все пражане являлись чехами, так как на протяжении веков Прага была городом интернациональным. В Прагу приезжали и трудились во славу ее датчане и французы, итальянцы, британцы, немцы и сыны других народов. Но кроме этих паломников, очарованных Прагой и оставшихся в ней навсегда или на долгие годы, было здесь, конечно, и постоянное население, те, кого мы называем пражанами-богемцами. Они делились на три группы: большинство составляли чехи, а кроме того имелись многочисленная еврейская и, несколько меньшая, немецкая, общины. Ясно, что пражские немцы говорили на немецком языке, и он же, начиная с XIX века, стал родным для почти всех евреев, носивших, в основном, немецкие фамилии. Согласно указу австрийского императора Иосифа II, изданному в конце XVIII века, всем евреям предписывалось взять немецкие фамилии и говорить на немецком языке, а не на идише. Что до чехов, то знать, духовенство и просто образованные пражане в Средние века говорили и писали скорее на латинском и немецком, чем на чешском. Так, великий чешский просветитель, мыслитель-гуманист, писатель и педагог Ян Амос Коменский (1592–1670) в основном творил на латыни, а на чешском написал только одну книгу — «Лабиринт мира и рай сердца», но зато какую: эта книга заложила основы чешской литературы.

В более позднее время немецкий был родным для многих чешских интеллектуалов и деятелей искусства: например, для композитора Бедржиха Сметаны и скульптора Якоба Брокофа. Франц Кафка носил чешскую фамилию (редкий случай среди пражских евреев), но его родным языком был немецкий. Чешским он владел не хуже, однако свои знаменитые романы писал все-таки на немецком.

Кто из пражан на каком языке говорит и к какой принадлежит национальности — эти проблемы стали актуальными лишь в XIX столетии, а затем, уже в XX веке, завершились трагедиями: вспомним массовое уничтожение евреев в период фашистской оккупации и высылку судетских немцев после окончания Второй мировой войны. В эпоху же более раннюю, во времена Яна Гуса и Яна Жижки, гораздо важнее была принадлежность к религиозной конфессии: иными словами, протестанты и католики, невзирая на то, на каком языке они говорили, жестоко расправлялись друг с другом, и, разумеется, те и другие били иудеев.

Итак, в двух первых главах мы коснулись момента, с которого начинается любая биография — волшебного мига рождения. Когда речь идет о человеке, можно без труда назвать конкретный год и день; однако с городом все не так просто, ибо города не появляются на свет в одночасье. Их возводят веками, и долгое, долгое время будущий город можно уподобить эмбриону, который последовательно проходит все стадии развития: сначала — обитающие в пещере дикари-охотники, потом — несколько хижин и крохотные поля при них, а через пару сотен лет — бревенчатая крепость на холме и огромное (по древним понятиям) поселение на пятьдесят дворов, с тысячей жителей. Это уже город или еще нет. Вопрос, как говорится, на засыпку. Лучше не будем спешить, а дождемся момента, когда князь или король тех далеких времен, какой-нибудь Отакар или Вацлав, сам об этом не объявит, рассудив, что его резиденция не хуже Константинополя и Рима. С Прагой это случилось в XIII веке, в правление славных королей, последних Пршемысловичей.

Но об этом и других событиях исторического масштаба мы уже говорили. Пожалуй, пора перейти к воспоминаниям личного характера.

Глава 3 Рассказывает Михаил Ахманов: 1967 год, первый визит в Прагу

В январе того памятного года я женился, а в декабре закончил физический факультет Ленинградского госуниверситета, так что поездка в Чехословакию в июле пришлась аккурат между этими двумя великими событиями. Нынешней молодежи, отдыхающей на курортах Египта, Греции и Испании, побывавшей в Париже, Лондоне и Таиланде, трудно представить, что означала поездка за рубеж для советского человека, какие допросы в парткомах и райкомах ей предшествовали. Но нам повезло: мы, группа дипломников физфака ЛГУ, ехали в Прагу в порядке студенческого обмена с Карловым университетом. Сначала мы к ним на две недели, а потом — они к нам, тоже на две недели. Ввиду политической важности мероприятия, нас не очень песочили в парткоме и скоро отпустили, велев не поддаваться за кордоном на возможные провокации и высоко нести звание советского человека. Счастливые, мы сели в поезд и доехали до пограничного городка Чоп, где кончалась наша широкая колея и начиналась узкая чехословацкая. Это было первым потрясением. В свои двадцать два года я уже изрядно поколесил по Союзу, бывал на севере и юге, в Сибири и Казахстане и полагал, что расстояние между рельсами во всех странах мира одинаково. Оказалось, что это не так: в Чехословакии (а может, и во всей Европе) колея уже, и потому мы пересели в местный поезд. Помню, что он вез нас до Праги долго, часов восемнадцать, и мы поняли: Чехословакия хоть небольшая страна, но весьма длинная.

Было нас человек десять или двенадцать, и мы, разумеется, считались лучшими на курсе, ибо иным просто нельзя было доверить ответственную миссию дружества с чешскими студентами. Руководил нашей делегацией Виталий Рейнгольдович Саулит, доцент лет пятидесяти, и тут нам тоже повезло: он был превосходным человеком, умным и тактичным. Итак, мы приехали, встретились с «принимающей стороной», то бишь с чешскими ребятами, бросили первый взгляд на город — и обомлели.

Жителю Ленинграда, привыкшему к прямым проспектам, строгому обличью зданий, серому небу и серой Неве, Прага мнится сказочным городом. Эти чарующие переплетения улочек, готические соборы и дворцы, холмы, утопающие в садах и зелени, ясное синее небо, древние камни и повсюду статуи, статуи… Что ни статуя, что ни церковь, что ни камень — целый ворох легенд… А эти чудесные имена улиц, старинных городских районов, башен, кабачков! На Пршикопе, Старе Место, Нове Место, Мала Страна, Лорета, Каролинум, пивные «У супа», «У калиха», «У Флеку», «У двоу кочек»! В знакомых ленинградских названиях поэзии было гораздо меньше: я жил тогда на углу Дегтярного переулка и улицы Моисеенко, ходил в кинотеатр «Искра» и частенько завтракал в столовой под скромной вывеской «Молочная сосисочная».

Нас разместили в студенческом общежитии. Контраст с нашей физфаковской берлогой на проспекте Добролюбова был разительный: идеальные чистота и порядок, новая удобная мебель, номер на двоих и вместо одеял — перины. Летом — перины! Но почему-то спать под ними было совсем не жарко. Я поселился вместе со Стасом Меркурьевым, будущим академиком и ректором Петербургского университета. Утром мы ходили в ближний магазинчик, покупали молоко и свежие рогалики, завтракали в своей комнате, беседовали, делились впечатлениями. Вот вспоминаю сейчас об этом и вижу Стаса: невысокого, худощавого, подвижного… Как бы мне хотелось снова поговорить с ним, расспросить, что он помнит о тех временах! Но, увы, Стаса уже нет, он умер, не дожив до пятидесятилетия… Нет многих моих друзей, по которым девяностые годы прокатились тяжелым катком и раздавили… Но тогда, больше сорока лет назад, в залитой солнцем Праге, могли ли мы это предвидеть? Мы были молоды, полны сил, и мир казался нам устойчивым и ясным: здесь — дружественная Чехословакия, за нашей спиной — могучая Советская держава, а на западе — тлетворный капитализм, который мы непременно похороним где-нибудь к XXI веку. Мы и представить не могли, что похоронят к тому времени нас, всю нашу страну.

Но вернусь в Прагу тех давних лет. Чешские ребята и девушки, те, что потом отправились по обмену в Ленинград, оказались моложе нас: мы-то — матерые дипломники, а они еще только закончили первый или второй курс. Исключение составляли двое: Антонин Врба и Зденек (кажется, того парня звали Зденек, фамилии его не помню), аспиранты. Зденеку, руководителю чешской делегации, было примерно лет двадцать шесть — двадцать семь, он заканчивал аспирантуру и являлся уже солидным женатым человеком. Антонин, то есть Тонда, был немногим старше меня и только что поступил в аспирантуру математического факультета; с ним мы крепко подружились. Из молодых ребят помнится мне Иржи — Ирко, как он просил себя называть. Тонда — высокий блондин, белолицый, неторопливый, основательный — словом, типичный чех. Ирко — тощий, черноволосый, энергичный, больше похожий на украинца, чем на чеха; мать его была родом с Украины, и он прекрасно говорил по-русски. Помню также очень симпатичную девушку Дануту и еще одну, рыженькую и совсем юную — кажется, Милену? Ей, вероятно, было лет восемнадцать, но выглядела она как девятиклассница.

Но поскольку в Ленинграде ждала меня супруга, на девушек я тогда не заглядывался, а любовался Прагой. Поразительно, сколько можно увидеть за две недели! Музеи, театральные представления, знаменитые кабачки! Мы ездили по городским окрестностям и катались на теплоходе по Влтаве, а еще совершали долгие, долгие прогулки: от Вацлавской площади — к Староместской, потом к Карлову мосту, на Малостранскую площадь, оттуда — на холм к Пражскому Граду, к собору Святого Вита, затем — вниз, к Валленштейнскому дворцу и по Летенской улице к Манесову мосту, за которым — чудо из чудес! — старый Еврейский город с кладбищем и могилой волшебника бен Бецалеля. А за еврейским городом — Парижская улица, и такие тут здания, будто и правда попал в Париж, а среди них — магазин богемского стекла, дорогой, не по студенческому карману, но хотя бы можно поглядеть. Парижская улица опять приводит на Староместскую площадь, к ратуше со знаменитыми часами и памятником Яну Гусу. Уже время обедать, и Тонда ведет меня в пивную «У супа», что на Целетной улице. Едим свинину с кнедликами, пьем пиво, беседуем. Меня удивляет, что в старых районах Праги в стены домов на уровне второго-третьего этажа вмонтированы стальные штыри, а между ними растянута прочная металлическая сетка. Тонда поясняет: здания крыты черепицей, давно не ремонтировались, и бывает, что черепица с них осыпается — сетка защищает головы прохожих.

Мы, избалованные Эрмитажем, в картинные галереи не ходили, посчитав, что будет вполне достаточно четырех музеев: Национального, Военно-исторического, Технического и Еврейского гетто. О последнем будет отдельный разговор: мы посвятили ему целую главу, ибо подобных музеев нигде в мире больше нет. Повторю еще раз: совсем нигде нет! Есть огромные музеи, полные сокровищ, и первые среди них — Прадо, Эрмитаж, Лувр и Британский музей. Есть музеи уникальные, например, единственный в мире средневековый парусник «Ваза» в Стокгольме или скальный город Петра в Аравии. Есть святые места, скажем, Киево-Печерская лавра или Стена Плача в Иерусалиме. Однако старинного еврейского города нет нигде, кроме Праги.

Национальный музей любопытен, но не более того. В величественном здании в торце Вацлавской площади собраны коллекции геологических, зоологических, исторических экспонатов, и удивляет не столько богатство этого собрания, сколько порядок и продуманность экспозиции. То же самое могу сказать о Военно-историческом музее, расположенном в старинном дворце на Градчанской площади: рыцарские доспехи, мечи, мушкеты, пушки и прочее оружие, — все блестит и сверкает, нигде ни пылинки. А вот Технический музей меня удивил. Он находится на окраине Праги в огромном здании современной постройки, и экспонатов там больше, чем в Политехническом музее в Москве. Превосходные коллекции образцов наземного, водного и воздушного транспорта (представьте, в огромном зале висит дирижабль!), а кроме того, отдельные собрания фото-и кинотехники, часов, пишущих машинок, телефонов и бог знает чего еще! Не удивлюсь, если нынче в этом музее хранятся компьютеры, начиная с первых ламповых машин и кончая современными ноутбуками и «наладонниками». К сожалению, во время последующих визитов в Прагу мне не удалось еще раз заглянуть в этот замечательный музей — он уже несколько лет закрыт на капитальный ремонт.

Театральную программу чешские ребята продумали очень тщательно — так как языка мы не знали, развлечения были визуальные и музыкальные: «Латерна магика» (что в переводе обозначает «Волшебный фонарь»), а также концерт средневековой музыки, где я, грешен, чуть не уснул, и рыцарские ристалища. Ну, тут уж было не до сна — звенели мечи и алебарды, стучали дубинки, а воздух оглашался боевыми воплями. Мы смотрели представление одной из первых групп, возобновивших искусство боя холодным оружием Средневековья. Нам повезло, ибо зрелище сие оказалось столь популярным, что бойцы разъезжали с представлениями по всей Европе, а в Прагу наведывались нечасто. Действо происходило во дворе Военно-исторического музея, на фоне его пестрых черно-серых стен. Сначала бились в парном варианте на мечах, секирах, палицах, алебардах; во втором отделении была представлена драка в кабаке между шайкой разбойников и благородными рыцарями — тут уже дубасили друг друга скамейками и переворачивали столы. Зрители были в полном восторге.

В наши дни мне не раз приходилось слышать и читать об ущемлении коммунистическим режимом демократических норм и свобод в Чехословакии. Наверное, так оно и было, но тогда, в 1967 году, в преддверии «Пражской весны», я видел, что «железный занавес» здесь гораздо менее прочный, нежели тот, что отделяет от мира наш советский заповедник. Помню, как-то раз Зденек решил проверить, все ли в его группе в порядке с загранпаспортами и визами. Ребята принесли паспорта, Зденек начал при нас их листать, и тут выяснилось, что буквально каждый юный чех в свои восемнадцать-девятнадцать лет уже побывал в двух-трех европейских странах: как минимум, в ГДР и ФРГ (Польшу они вообще не считали заграницей). У рыженькой девчушки Милены в паспорте просто свободного места не было — визы, визы: от Англии и Швеции до Югославии и Греции. Правда, Ирко потом мне шепнул, что Милене повезло, отец у нее дипломат. А я подумал, что мне, сыну полковника медицинской службы, никогда не попасть в те страны, где побывала юная Милена, да и детям моим это тоже не светит. К счастью, я ошибался.

Прага в то лето была обклеена афишами — ожидался показ фильма «Клеопатра» с Элизабет Тейлор. Ну до чего же мне хотелось его посмотреть! Как увижу очередную афишу с римскими воинами, галерами и Клеопатрой в роскошных одеждах, так сразу сердце начинает биться чаще и появляется какая-то горечь во рту: я ведь понимал, что в наши Палестины тлетворной продукции Голливуда никак не просочиться. Посмотреть здесь, пусть даже на чешском. Увы! Демонстрация фильма начиналась через неделю или две после нашего отъезда. Я поделился своей бедой с Тондой, тот подумал и спросил: не заменит ли мне «Клеопатру» западногерманский вестерн? И мы пошли на фильм о благородном Виннету (как же он назывался: «Твердая Рука — друг индейцев» или «Виннету — сын Инчу-Чуна»?), и Тонда, добрая душа, весь сеанс шептал мне на ухо перевод с чешского.

Что осталось у меня с тех времен? Пара фотографий, три письма, присланных Тондой, и черная кошка из пластика, которую он мне подарил… Летом 1968 года мой отец достал нам с женой путевки на воинскую турбазу в Карпатах. И вот однажды ночью, когда стояли мы лагерем на какой-то полонине, вдруг заревело в небесах, загудело над горами, и подумали мы в ужасе, что началась война, та самая Третья мировая, которой нас пугали. Утром, едва рассвело, мы, офицеры действительной службы и офицеры запаса, помчались в ближайший поселок, чтобы узнать, кто напал на нашу советскую родину и куда нам явиться, чтобы защитить ее с оружием в руках, а если понадобится, то и жизнь за нее отдать. Старшим по званию среди нас был подполковник: позвонил он куда следует и сказал: «Продолжаем отдых, ребята. Что было нужно захватить, уже захватили без нас».

Через месяц, уже в Ленинграде, получил я от Тонды последнее, третье письмо. Писал он о том, что мы, конечно, захватчики, что горько ему так думать о братском народе, что он прекрасно все понимает: «Ты, Михаил, ни в чем не виноват и остаешься мне другом». Добавлю — потерянным другом, ибо не знаю я, как сложилась жизнь Антонина Врбы, где он теперь и помнит ли нас, Михаила из Питера и жену мою Асю.

Я уже немолод и в жизни своей был только ученым и писателем. Я обычный человек; в диссидентах не числился, в партии не состоял, не лгал, не подличал, не лизал начальственных задниц. Но, думая об этом проклятом шестьдесят восьмом годе, я понимаю, что был тогда на грани бунта. А если бы мне выпала судьба отправиться в Чехословакию. Помню, как призвали и отправили в ЧССР таких же офицеров запаса, как я — и они покорились. А если бы послали меня.

Нет, не пошел бы, ни за что и никогда. В Прагу с оружием. Что за бред! Какая дикая идея! Лучше уж отсидеть положенное, покинуть с «черной меткой» родину и куда-нибудь переселиться… Ну, хотя бы в Израиль, на землю предков.

Глава 4 Немного истории. Святой Вацлав, покровитель Чешской земли, и другие потомки Пршемысла

У каждой земли, у каждого большого города есть свои святые покровители. Городам молодым, таким, как Петербург, которому всего-то триста лет, покровительствуют христианские святые, но если корни города уходят в языческую древность, непременно найдется какой-нибудь князь или пророк, вполне подходящий на роль небесного патрона. Для Праги такой знаковой фигурой стала Либуша, Мать Отечества.

Но языческие времена с неизбежностью кончаются, на смену им приходит эпоха христианства, которая начинается с крещения страны. Это великое событие не обходится без слез и драм — вспомните, как князь Владимир крестил киевлян, насильно загоняя их в Днепр, свергая языческих идолов, а народ рыдал, не желая расстаться с прежней верой и страшась нового бога. Начало христианских времен в Чехии тоже было окрашено в трагические тона, и надо заметить, что в дальнейшем ситуация не слишком изменилась. Но гуситских войн и кровавой борьбы католиков и протестантов мы коснемся в другой главе, а сейчас поговорим о временах более ранних и о святом князе Вацлаве.

Предположительно, он родился в 908 году и стал четвертым владыкой в династии Пршемысловичей, о котором сохранились документальные сведения. Подчеркнем: именно документальные, ибо после гибели Вацлава, по мере становления его культа, были созданы многочисленные жития святого, в которых правда перемешана с фантазиями. И сведений этих, увы, немного: хронист X века Видукинд, монах Корвейского монастыря, оставил нам весьма скудные упоминания о князе Вацлаве. Поскольку Видукинд трудился над летописью «Деяния саксов» («Res gestae Saxonicarum»), в которой описаны подвиги германского короля Генриха I, то о славянах он сообщает немного. Генрих I Птицелов, бывший правителем незаурядным, сначала воевал, а потом дружил с Вацлавом; вот причины, по которым чешский князь попал в хронику саксонского монаха. Мы знаем, что Вацлав был внуком князя Борживоя (в ином написании Буревоя) и его жены Людмилы; эта супружеская чета первой среди чехов приняла христианство. После смерти Борживоя чешский престол перешел к его старшему сыну Спитигневу, правителю сильному и удачливому. Он перенес свою резиденцию в Пражский Град на левом берегу Влтавы, продолжил христианизацию страны, заставил чешских князей и жупанов признать главенство рода Пршемысловичей — словом, превратил Чехию в единое государство, способное отразить натиск внешних врагов.

Младший брат Спитигнева князь Вратислав взял в супруги Драгомиру, девицу знатного рода из племени полабских славян, обитавших некогда на землях от Эльбы до Одера. Тут возникают некоторые неясности: семья Пршемысловичей в конце IX — начале X веков уже была христианской, и не совсем понятно, как Вратислав мог жениться на язычнице. Возможно, Драгомира накануне свадьбы приняла христианство. Однако в душе она осталась язычницей и, как показали дальнейшие события, была женщиной весьма решительной и жестокой. Так или иначе, но от этого союза в 908 году родился Вацлав, а затем его младший брат Болеслав; кроме того, Драгомира подарила супругу еще четырех дочерей.

С юных лет Вацлава воспитывали как будущего князя. Мальчику исполнилось семь, когда отец отправил его в Будеч к своей матери, вдовствующей княгине Людмиле, истовой христианке, и в дальнейшем именно она занималась воспитанием внука и укреплением его в христианской вере. Вацлав был способным мальчиком, одаренным физической сноровкой и светлым разумом, а вдобавок к этому он получил прекрасное образование. Его обучили читать и писать на латыни (вероятно, Вацлав говорил на немецком, а также знал славянское письмо — глаголицу), благодаря пению псалмов он освоил устный латинский язык, он знал жития святых и Библию. Таким образом, Вацлав был отлично подготовлен к роли христианского князя, верховного правителя страны.

Когда Вратислав, правивший чешскими землями после Спитигнева, погиб в 921 году, Чехия оказалась в сложной ситуации: две вдовые княгини и князь-мальчик, а настоящего правителя вроде бы и нет. Посовещавшись, знатные чешские вельможи принимают мудрое решение: Драгомиру просят стать регентшей при тринадцатилетнем князе, а воспитание Вацлава и Болеслава поручается княгине Людмиле. Это, казалось бы, должно было способствовать установлению стабильности в стране, где власть сосредоточилась в руках двух женщин, придерживавшихся различных политических и религиозных убеждений. Но мира не получилось: уже не знаем, то ли княгини начали открыто бороться за власть, то ли противостояние это было скрытым, но только Драгомира подослала к Людмиле убийц, и те задушили старую княгиню ее собственным шарфом.

Вацлав стал править страной с 922 (по некоторым данным — с 924) года, то есть совсем еще в юном возрасте. Он всячески старался укреплять власть Пршемысловичей и всемерно распространял христианство. Его попечением в Пражском Граде воздвигли в 929 году первую церковь (ее также называют ротондой), во имя святого Вита. Конечно, то был не нынешний готический собор, замысел которого принадлежит Матиасу из Арраса; кстати, к XIV веку (а именно тогда жил и творил этот французский архитектор) от ротонды и следов не осталось, так как в 1060 году на ее месте возвели трехнефную базилику в романском стиле, но опять же посвященную святому Виту. Заметим, что строительство собора завершилось лишь в 1929 году; таким образом, храм Святого Вита строился тысячу лет!

Интересно, что Вит — далеко не самая известная персона среди христианских святых. Почему же в его честь возвели самый величественный храм в чешских землях?

История такова. Генрих I, герцог Саксонии с 912 года, а с 919 года — король Восточно-Франкского королевства, успешно воевал с венграми, поляками и прибалтийскими славянами, а в 929 году отправился в поход на Чехию. Князь Вацлав признал его своим сюзереном и обязался ежегодно платить дань: пятьсот гривен серебра и сто двадцать волов. Взамен Генрих одарил князя мощами, десницей святого Вита — в знак их дружбы и признания того факта, что Чехия теперь страна не языческая, а христианская. Но язычество в Чехии не иссякало еще долгие годы, и порой случалось так, что ревнители старых богов изгоняли из страны христианского князя.

Итак, жизнь юного князя Вацлава была добродетельной: он был милостив и справедлив, чтил Господа, строил церкви, почитал свою мать, призревал нищих, сирот и недужных, оказывал гостеприимство путникам.

Как он выглядел? Мощи его сохранились, и специалисты провели исследование скелета. В результате вырисовывается такой облик: крепкий и мускулистый молодой человек, довольно высокий для своего времени (рост его составлял 175 см), светловолосый и, предположительно, голубоглазый. У него были безупречные зубы — не хватало лишь одного коренного (великая редкость в ту эпоху!). Словом, Вацлав был привлекательным мужчиной, отличным наездником и мужественным воином. Предположительно, он был женат и даже имел сына Збраслава, но о его супруге и сыне никаких документальных свидетельств не сохранилось.

Отметим важное обстоятельство: Чехия, самая западная славянская земля, издревле тяготела к германскому миру, а не противостояла ему, как Польша и Русь. Мир же этот, формально объединенный сначала в Восточно-Франкское королевство, а затем в Священную Римскую империю германской нации, был раздроблен на феодальные владения, иные из которых являлись вполне солидными королевствами и герцогствами, а иные — графствами, какие за день объедешь на добром коне. Противоречий в этой лоскутной империи хватало, и император, выбираемый германскими князьями, не всегда являлся самым сильным и богатым среди них. Так что чешским владыкам приходилось хорошенько думать, решая, чью сторону держать и с кем заключать союзы.

Два сильных немецких герцогства лежали сразу за порогом Чехии: Саксония на севере, Бавария на западе. Вацлав ориентировался на Саксонию, герцог которой Генрих был германским королем, его другом и сюзереном. Но имелись в Чехии и другие силы, не одобрявшие такой союз: часть знати хранила верность древним богам, а вскоре у этой внутренней оппозиции нашелся и вождь — Болеслав, младший брат Вацлава. Между братьями возникло противостояние: в более поздних источниках это представлено как конфликт скорее личного, нежели политического характера. Дальнейшие события разворачивались так: Вацлав, гостивший у брата, отправился на освящение новой церкви в болеславовом граде, и по дороге Болеслав напал на него со своими дружинниками. Вацлав вырвал меч из руки брата и мог бы его убить, но не пожелал брать грех на душу и вернул обидчику клинок. Через мгновение его зарубили четверо воинов Болеслава. (По другой версии, злодейское убийство произошло во время пира.) Так или иначе, это случилось 28 сентября 935 года — дата, которая стала в Чехии памятным скорбным днем.

Братоубийца тут же захватил со своими воинами Пражский Град и объявил себя верховным князем. Это, на наш взгляд, весьма показательно: уже в первой трети X века Прага определенно считалась столицей чешских земель, местом пребывания владыки (все равно как Киев на Руси: кто Киев захватил, тот и главный князь). Через три года Болеслав велел перевезти останки Вацлава в Пражский Град и захоронить в костеле Святого Вита. Это был своего рода акт покаяния за свершенное злодейство, однако в историю братоубийца вошел под именем Болеслава I Жестокого.

Гибель Вацлава от руки родного брата, равно как и коварное убийство княгини Людмилы, его бабки, сохранились в народной памяти и имели значительные последствия. Существуют многочисленные письменные источники, в которых упоминается об этих злодействах, в том числе жития великомучеников Вацлава и Людмилы, возникли легенды о чудесах, творимых их святыми мощами. Рассказывали также, что убийца якобы отсек мертвому Вацлаву ухо (по другой версии — палец) и послал это ухо его сестре; однако едва лишь она приложила ухо к телу убиенного, как оно моментально приросло обратно. Подобные легенды о святости Вацлава все шире распространялись как среди чешских христиан, так и в соседних странах. Наконец в 972–975 годах решением папы римского Бенедикта VI князь Вацлав был канонизирован; его бабушка, княгиня Людмила, тоже получила статус святой. В XI веке культ святого Вацлава окончательно утвердился, и его стали считать небесным покровителем и защитником Чешской земли. Так Чехия обрела своих первых святых-великомучеников.

В русской православной церкви тоже почитаются святые Людмила Чешская и Вацлав (Венцеслав или Вячеслав) Чешский. Это имя носили русские князья: например, сын Ярослава Мудрого Вацлав (родился в 1034 году), внук святого Владимира Вацлав Смоленский (родился в 1036 году) и другие потомки киевских князей. Так что можно сказать, что имя «Вацлав» прижилось в России, и до сих пор у нас, хоть и нечасто, так называют малышей. Ну а имя «Людмила» в нашей стране очень популярно.

Первые чешские святые были не один раз увековечены в реалиях Праги. Их часто изображают вместе — Вацлав-ребенок у колен своей бабушки Людмилы, но самые грандиозные и величественные памятники — те, на которых Вацлав представлен в виде князя-воителя. В 1848 году главная площадь Праги стала называться Вацлавской (Вацлавске намнести), а в 1912 году здесь, возле здания Национального музея, был установлен конный памятник святому Вацлаву работы скульптора Йозефа Мысльбека. Эта статуя замечательна еще и тем, что, несмотря на огромный вес, имеет всего две точки опоры: переднюю левую и правую заднюю ноги лошади. Надпись на постаменте воспроизводит строки из средневекового хорала: «Святой Вацлав, владыка Чешской земли, князь наш, не дай сгинуть нам и нашим потомкам». Разумеется, Вацлав и Людмила также изображены на витражах собора Святого Вита, создание которых заняло целых сто лет, с 1866-го по 1966-й год.

Кроме останков Вацлава, также сохранились его княжий венец, меч и доспехи, шлем, кольчуга и наплечник. Доспехи старинные, украшенные золотом, их стоимость в X веке была баснословной: такую роскошь мог позволить себе только князь. Правда, есть некоторые сомнения в их подлинности: шлем не соответствует форме черепа Вацлава, а меч был, возможно, перекован по распоряжению императора Карла IV.

Заканчивая разговор о святом Вацлаве, обратим взор в прошлое и перечислим князей, которые правили чешскими землями в самом конце IX и в X–XI веках, а также укажем степени их родства:

около 870–894 гг. — Борживой (Буревой, супруг святой Людмилы) — первый чешский князь, который был не легендарной, а исторической фигурой;

894–905 гг. — Спитигнев I, старший сын Борживоя (по некоторым данным умер не в 905, а в 915 году);

905–921 гг. — Вратислав I, младший сын Борживоя, отец святого Вацлава;

922–935 гг. — Святой Вацлав;

935–967 гг. — Болеслав I Жестокий, младший брат и убийца Вацлава;

967–999 гг. — Болеслав II Благочестивый, сын Болеслава I;

999–1002 гг. — Болеслав III Рыжий, сын Болеслава II;

1002–1003 гг. — Владивой (не Пршемыслович);

1004–1012 гг. — Яромир, младший брат Болеслава III;

1012–1037 гг. — Ольдржих, младший брат Болеслава III и Яромира;

1037–1055 гг. — Быстислав, сын Ольдржиха;

1055–1061 гг. — Спитигнев II, старший сын Быстислава;

1061–1092 гг. — Вратислав II, младший сын Быстилава.

Интересно, что потомки Пршемысла были мужами плодовитыми, и, если отсутствовал сын-наследник, положение всегда спасали младшие братья, которым и передавалась власть — разумеется, вместе с Пражским Градом. Случился, однако, неприятный эпизод с Болеславом Рыжим, который так ревностно насаждал христианство и укреплял свою власть, что некоторые знатные паны этого не вынесли: собрали ополчение, изгнали Болеслава из страны, а князем поставили Владивоя, не из рода Пршемысла. После его смерти Болеслав попытался вернуть власть, но не получилось — Болеславу предпочли его младших братьев Яромира и Ольдржиха. Все эти князья сидели в Праге, объединяли под своей властью чешские земли и считались вассалами властителей Священной Римской империи. В XI веке среди них даже появился король: в 1086 году по воле императора Генриха IV королевский титул был пожалован князю Братиславу II. Но в те далекие времена Чехия еще не стала королевством, ибо титул правителя был личным, а не наследственным.

Глава 5 Рассказывает Владо Риша: Прага моего детства

Я не коренной пражанин (или, как говорят чехи, «пражак»), а родился в Восточной Словакии, в живописном городке Рожнява. Можно сказать, на другом конце страны, что существовала еще недавно и называлась Чехословакией. Мой отец был офицером, а судьба военного человека всюду одинакова — служить там, где прикажут. Так что нашей семье часто приходилось перебираться с места на место. Иной раз во время очередного переселения мы проезжали через Прагу, а еще в те детские годы бывал я в столице, когда мы отправлялись к бабушке — она жила в городке Кралупы, в тридцати километрах от Праги.

В Праге мы оказались после того, как отец вернулся с годичной стажировки в одной из военных академий Ленинграда, и его перевели в столицу. Мне было тогда девять лет, и к этому времени, концу пятидесятых — началу шестидесятых годов, относятся мои первые отчетливые «пражские» воспоминания. Мы жили неподалеку от Вышеграда, и, когда бабушка приезжала к нам, я ходил с ней гулять в вышеградский парк. Бабушка всегда брала с собой много мелочи, так как непременной целью наших прогулок был костел святых Петра и Павла, что венчает вышеградский холм. Никто в нашей семье не был религиозен, но в костеле имелась диковина, безмерно притягательная для ребятишек: фигурка-копилка для сбора пожертвований. Она изображала сидящего негритенка, и стоило бросить в нее монетку, как негритенок начинал довольно кивать головой. Я любовался этим чудом до тех пор, пока у бабушки не кончалась мелочь.

Военное ведомство, в котором работал мой отец, находилось на Малостранской площади, в Лихтенштейнском дворце. С ним я познакомился в тот день, когда маме пришлось куда-то отлучиться, и заботы о сыне были доверены отцу. На воинской службе не положен выходной по своему желанию, так что отец взял меня, девятилетнего малыша, с собой. Помню, что кабинет у него был просторный, на втором этаже здания, с большим балконом, с которого открывался вид на парадные врата храма святого Микулаша (Николая). Этот храм, построенный иезуитами в XVIII веке на месте старинного готического костела, считается самым красивым барочным сооружением как в Праге, так и вообще на севере от Альп. Стоит он посреди Малостранской площади, и накрывает его огромный медный купол семидесятиметровой высоты, расписанный внутри фресками. Рядом воздвигнута столь же высокая колокольня, но она, строго говоря, не относится к храму и никогда не являлась собственностью Ордена иезуитов. Ее использовали как городскую сторожевую башню, откуда караульный следил за появлением огня — а надо сказать, что пожары на Малой Стране были особенно частыми. В эпоху же социализма на башне располагался пост тайной полиции. Дело в том, что район Малостранской площади имеет две особенности: здесь полно кабачков и много бывших дворцов знати, в которых нынче находятся иностранные посольства — румынское в Морзинском дворце, итальянское в Туновском, французское в Буквойском и так далее. С башни было удобно наблюдать за югославским и американским посольствами, и, разумеется, секретная служба не могла упустить такую возможность.

Но вернемся в кабинет отца. Он работал, а я, позаимствовав с его стола цветные карандаши, принялся что-то рисовать. Вообще говоря, занятие это для меня чуждое — даже сейчас я рисую примерно на уровне первоклассника. Затем отца вызвали на совещание, а мне было велено сидеть в кабинете, пока он за мной не вернется. Вот уж повезло, так повезло! Ну, прямо вода на мою мельницу! Мне ведь давно уже хотелось вылезти на балкон! Что я тут же и сделал, бросив надоевшие карандаши. Долго-долго простоял я на балконе, глазея на толпы туристов, бродивших по площади, на тех, кто заглядывал в храм или в кабачки, — а их, как уже упоминалось выше, здесь немало. Наконец солнце стало садиться, похолодало, меня начал бить озноб, я вернулся в отцовский кабинет и закрыл поплотнее дверь на балкон. В кабинете был огромный кожаный диван, на котором я устроился и вскоре заснул.

Около девяти вечера в кабинет ворвался отец и разбудил меня. Совещание, на которое его вызвали, хоть и было долгим, но все-таки закончилось к концу рабочего дня, и он спокойно уехал домой, забыв про сына. Но вечером вернулась мама: смотрит, а ребенка нет, хотя положено ему давно быть дома. Мама страшно разволновалась, и тут отец вспомнил, где забыл сына. Вспомнил и помчался как шаровая молния через всю Прагу за своим потерянным ребенком.

В те давние годы особенно завораживал меня свет пражских фонарей. Мы жили в Нуслях, это приблизительно в двух километрах к востоку от Вышеграда, где на улицах не было электрического освещения, а стояли газовые фонари, впервые появившиеся в городе в 1847 году (спустя двадцать лет их насчитывалось уже больше двух с половиной тысяч). Каждый вечер на нашей улице показывался старик-фонарщик с длинной тростью, к концу которой был приделан металлический крючок размером с мужскую руку. Остановившись у фонаря, он тщательно осматривал керамический колпачок внутри стеклянного баллона — небольшую горелку, в которой всегда пылал огонь. Затем фонарщик Осторожно засовывал крючок в особое отверстие, тянул на себя, открывал вентиль пошире, и через несколько мгновений фитиль разгорался. Горел фонарь приятным золотистым пламенем, теплым и волшебным. Каждый вечер, едва лишь начинало темнеть, я садился у окна и ждал, когда пан фонарщик пройдет по нашей улице и подарит нам свет. Он был старым, двигался неторопливо, но уверенно и мурлыкал себе под нос какую-то песенку. Три года, пока мы жили в Нуслях, он зажигал фонари, не пропустив ни единого дня. Незадолго до того, как мы оттуда уехали, всю нашу улицу изрыли и поставили новые фонари. В них были люминесцентные лампы, горевшие резким синеватым светом, и они мне не понравились. Их свет уже не казался таким волшебным, таким чарующе таинственным, как у газовых фонарей, которые я так любил. Тогда их в Праге было еще много, но в 1985 году демонтировали последние газовые фонари на Градчанской и Лоретанской площадях. Затем в ряде исторических мест воздвигли имитации прежних газовых светильников с газоразрядными электрическими лампами, чтобы дополнить атмосферу старины. Однако не так давно — приблизительно лет восемь назад — было принято решение вернуть Праге настоящие газовые фонари. Теперь ими можно полюбоваться на улицах Михалской, Мелантриховой, Вейводовой и на Угольном рынке.

Затем мой отец опять получил новое назначение, и мы снова переехали к очередному месту службы, поэтому в двенадцать лет я покинул Прагу. Вернулся я сюда, на этот раз окончательно, когда мне исполнилось пятнадцать. В то время я был страстным читателем приключенческих книг Ярослава Фоглара, кумира тогдашних подростков. Героями его историй были мальчишки из содружества «Быстрые стрелы», юные авантюристы, искавшие приключений в разных таинственных закоулках древней Праги. Я шел по их следам, желая найти описанные Фогларом Стинадла, Ржасновку и другие загадочные места и районы. Правда, во время своих скитаний по городу я чаще натыкался на нечто такое, что хоть и не имело отношения к этим книгам, но очаровывало меня безмерно: Пражский Град, Лорета, Еврейский город, скульптуры и чудесные маленькие садики во дворах, и сами эти дворы домов на Градчанах, полные волшебства, воскрешающие давно минувшие и забытые времена. Есть между пражских домов и улиц такие проходы, что, сделав буквально несколько шагов, вдруг оказываешься в совершенно незнакомом мире: ты себе даже и представить не мог, что он еще существует. Здесь погружаешься в прошлое, здесь, и еще в храмах, когда зазвучит орган. Звуки музыки плывут под величественными сводами, и, внимая мелодиям Баха и Бетховена, через минуту-другую ощущаешь себя частицей древней великолепной Праги, матери чешских городов. Слушая эту музыку в костеле святого Якуба, я начал писать стихи — такую чудесную силу имеют подобные места.

Долго, бесконечно долго можно бродить по Праге, но не исчерпать ее никогда: всякий раз обязательно натыкаешься на что-то новое. Новое для тебя, такое, чего ты сам еще не видел, но в сущности древнее, пережившее века. И я брожу по любимому городу: брожу усердно, неутомимо и с удовольствием. Я делаю это вот уже больше сорока лет…

Глава 6 Прага с высоты птичьего полета

Пришло время бросить взгляд на Прагу с высоты. Отчасти мы уже занимались чем-то подобным во второй главе: помните, мы еще тогда обнаружили любопытную особенность — благодаря изгибу Влтавы, часть города превратилась в вытянутый с запада на восток полуостров. А теперь давайте ознакомимся подробнее с географией чешской столицы, взяв за отправную точку Карлов мост. Почему именно его? Да потому, что это одно из пражских чудес! Михаил Ахманов, который провел на Карловом мосту не один час с раскрытым от изумления ртом, вообще считает его самым главным чудом — caput mundi, как говорили латиняне, то есть центром пражской вселенной. С моста можно разглядеть оба берега Влтавы, холмы, на которых стоит город, и украшающие их достопримечательности.

На правом берегу, сразу за мостом, лежит площадь Крестоносцев, или Кржижовницке намнести (от чешского слова «кржиж» — крест), с отлитым из железа памятником императору Карлу IV и его сподвижникам. Если встать лицом к памятнику, то по левую руку окажется грандиозный ансамбль Клементинума, бывшей иезуитской коллегии. При ее строительстве в XVII–XVIII веках был снесен целый квартал: тридцать два дома, три костела и несколько садов; после Пражского Града Клементинум является самым крупным архитектурным комплексом Праги. Ныне там размещена Национальная библиотека, в которой собраны настоящие раритеты.

За площадью Крестоносцев начинается Карлова улица, ведущая прямо в центр Старого Города (по-чешски он называется Старе Место), размеры которого примерно километр на километр, что очень удобно для туристов: прогулки здесь будут не слишком утомительными. Сердце этого древнего района — Староместская площадь, с ратушей и знаменитыми часами, с Тынским собором (храмом Девы Марии перед Тыном) и монументальным памятником Яну Гусу. Рядом с собором расположен дворец Голц-Кинских, а напротив — костел святого Микулаша, один из трех в Праге, которые носят имя этого святого (самый большой и великолепный из этих храмов находится на Малой Стране). С запада и севера Старый Город омывают воды Влтавы, а с востока и юга он ограничен полукольцом улиц, которые вливаются друг в друга и пролегают от моста Штефаника на севере до моста Легии (моста Легионеров) на западе. Самая знаменитая из этих улиц, На Пршикопе, ведет от площади Республики к северной оконечности Вацлавской площади. Здесь она переходит в другую центральную магистраль, Национальный проспект (по-чешски — Народни тршида), которая тянется к Влтаве и мосту Легионеров. Между прочим, улица На Пршикопе и Национальный проспект проложены на месте засыпанного крепостного рва («пршикопа») и соответствуют границе Старого Города. Кроме двух упомянутых выше мостов, Старый Город соединен с левым берегом еще тремя: Чеховым, Манесовым и Карловым.

Староместская площадь окружена переплетением улиц и улочек, где можно найти массу интересного: дом Франца Кафки, старинные церкви и аптеки, лавочки, винные погребки и знаменитые пивные: «У Флеку», «У Вейводу», «У двоу кочек» («У двух кошек»), «У супа» («У грифа»). Из этих улиц мы выделим три: Целетна ведет к Пороховой башне, или Пороховым воротам (по-чешски они называются Прашна брана), мощной оборонительной башне XV века, в которой еще лет двести назад хранили порох. По улице Железне можно добраться до Каролинума — это главное здание Пражского (Карлова) университета, учрежденного Карлом IV в 1348 году (оно было перестроено в стиле барокко в XVIII веке) и до Сословного театра, самого первого в Праге: театр этот был основан еще в XVIII веке и первоначально назывался Ностицким. Парижская улица (и параллельная ей Майзелова) ведут в старый Еврейский город, в уникальный район Йозефов, где находятся древнее кладбище, Еврейская ратуша и целый комплекс музеев-синагог.

За Старым Городом, охватывая его углом с востока и юга, расположен Новый Город (Нове Место), который на самом деле тоже весьма стар — эта территория начала застраиваться еще в XIV веке трудами императора Карла IV. Новый Город тянется за Старым изогнутой полосой от мостов Штефаника и Главки на севере до Вышеграда на юге. Северная часть Нового Города выходит к излучине Влтавы; река также омывает его и на юге, за мостом Легионеров, и на левый берег можно попасть через мосты Ирасека и Палацкого.

Если вы думаете, что мы перечислили все пражские мосты, то ошибаетесь. Вот их полный список с указанием времени постройки (начиная от Карлова моста и далее вниз по течению): Манесов (1914), Чехов (построен в 1908 году и вплоть до 1940 года назывался мостом Сватоплука Чеха), Штефаника (1951; прежде носил имена Леоша Яначека и Яна Швермы), Главки (возведен в 1911, перестроен в 1962 году), железнодорожный виадук Негрелли (1849), который прежде именовался Карлинский виадук, Либенский (1928), Голешовицкий железнодорожный мост (1976), мост Баррикадников (1980) и еще один мост, ведущий в Трою, строительство которого пока еще не завершено (мосты от Чехова до Баррикадников переброшены через излучину Влтавы в северной части города). Выше по течению от Карлова моста идут мост Легионеров (построен в 1901 году и неоднократно переименовывался — в разные периоды чешской истории он носил названия мост Сметаны и мост Первого мая); мост Ирасека (1928); мост Палацкого (1878); Вышеградский железнодорожный мост (1871); Баррандовский мост (был построен в 1983 году и до 1990 года носил имя Антонина Запотоцкого), Браницкий железнодорожный виадук (1955) и Лаговицкая эстакада (2010 год). Всего шестнадцать крупных мостов, считая с железнодорожными, но есть еще мосты помельче, ведущие на острова. Следует также упомянуть Нусельский мост (он был построен в 1973 году и до 1990 года носил имя Клемента Готвальда), соединяющий центр Праги с равнинным районом Панкрац. И, хотя он перекинут не через Влтаву, а через речушку Ботич, однако является самым высоким в Праге и заслужил в народе мрачную славу «моста самоубийц».

Нетрудно заметить, что ряд пражских мостов назван в честь выдающихся деятелей национальной культуры — Ирасека, Манеса, Чеха, Палацкого; тогда как другие получили свои названия в память о тех или иных исторических событиях: так, мост Легионеров хранит память о солдатах Первой мировой, о тысячах чешских легионеров, сражавшихся за свободу своей страны против Австро-Венгерской империи. Или взять, например, мост Баррикадников: в его названии увековечены героические события конца Второй мировой войны — Пражское восстание 1945 года; кстати, именно здесь и был снят фильм «Немая баррикада».

Но вернемся в Новый Город. Его доминантой является Вацлавская площадь с конным памятником святому Вацлаву и величественным зданием Национального музея. В противоположном конце этой площади расходятся двумя крыльями Национальный проспект и улица На Пршикопе. Если мы свернем налево и двинемся по проспекту, то вскоре окажемся на берегу Влтавы и увидим Национальный театр, крупнейший в Праге; его здание было воздвигнуто в XIX веке. А если мы пойдем направо, то придем к площади Республики, Пороховой башне и так называемому Общественному дому, чудесному зданию в стиле модерн, построенному в начале XX столетия. Это своего рода культурный и общественный центр города, где расположены концертные залы, кафе, рестораны, залы для балов и выставок. Вообще Вацлавскую площадь и две упомянутые выше улицы можно считать торгово-развлекательным центром Праги; здесь сосредоточены кафе, рестораны и кабачки, гостиницы и модные магазины, кинотеатры и театры, включая «Латерну магику». Неподалеку пролегает еще одна знаменитая улица — На Поржичи, где находится универмаг «Белый Лебедь», предмет мечтаний советских туристов, посещавших Прагу в шестидесятые-восьмидесятые годы. Тоже своего рода достопримечательность былых времен.

Кроме уже перечисленного, в Новом Городе заслуживают внимания Карлова площадь с ее прекрасным парком и Новоместской ратушей, легендарный «Дом Фауста» и ряд церквей — костел Девы Марии Снежной, костел святого Игнатия, костел святых Кирилла и Мефодия, Вифлеемская (Бетлемская) часовня, в которой когда-то проповедовал Ян Гус (правда, нынешнее здание представляет собой лишь точную копию ТОЙ САМОЙ часовни). Если же мы прогуляемся от Национального музея вдоль по Вашингтоновой улице, то попадем на главный пражский вокзал, возле которого раскинулся парк, названный в честь выдающегося чешского поэта Врхлицкого. Разумеется, в Новом Городе тоже есть свои знаменитые пивные: «У калиха» («У чаши»), «У Пинкасов», «Злата гуса» («Золотой гусь»).

К востоку от Нового Города лежит еще одна историческая часть Праги с поэтичным названием Винограды. Как не раз убедятся читатели этой книги, созвучные русским чешские слова сплошь и рядом могут иметь абсолютно иное значение, однако в данном случае никакого подвоха нет: в XIV веке здесь, тогда еще не в городе, а в сельской местности, император Карл IV повелел разбить виноградники (лозы доставили из Франции), тем самым заложив основы чешского виноделия. Сразу за Виноградами расположен Жижков, в прошлом рабочая окраина, а ныне благоустроенный район со своими достопримечательностями. Ряд длинных улиц, протянувшихся на восток, соединяет эти районы с Новым и Старым Городом: на юге улица Виноградска, на севере — Соколовска, а между ними — Гуситска, Сейфертова, Польска и другие. Виноградска ведет к парку Сватоплука Чеха и площади Иржи Подебрадского; севернее, между улицами Польской и Возовой, находится весьма обширный парк, носящий имя Риегра (выдающегося деятеля национального Возрождения), а немного дальше — пражская телебашня высотой двести шестнадцать метров, с рестораном и обзорной площадкой. Названия «Жижков» и «Гуситска улица» говорят сами за себя, да и Иржи из Подебрад (1420–1471), национальный герой Чехии, тоже имел к гуситам самое непосредственное отношение. В 1458 году чешские дворяне избрали пана Иржи, владевшего городом Подебрады и его окрестностями, королем, и он правил страной целых тринадцать лет, до самой смерти. Это был единственный в Чехии государь, не происходивший из какой-либо королевской или великокняжеской династии. Иржи Подебрадского называли «гуситским королем», так как он сам был предводителем чашников, стремился укрепить чешское государство и ограничить интриги папства, а в 1466 году даже был осужден папой как еретик. По Гуситской улице мы доберемся до конной статуи полководца Яна Жижки, созданной скульптором Б. Кафкой, и здания Военно-исторического музея. На Жижку стоит посмотреть: это третья по величине бронзовая конная статуя в мире, высота ее составляет девять метров. Севернее, вблизи улицы Соколовской, в неоренессансном здании конца XIX века с богато украшенным фасадом, расположен Пражский городской музей. Здесь имеются великолепные коллекции экспонатов, рассказывающих об истории города, в частности, уникальный экспонат: точный макет Праги начала XIX века площадью 24 м 2 .

Дальше на восток от исторического центра мы не пойдем, а спустимся к югу от Нового Города, где на берегу реки Влтавы раскинулся Вышеград. Он находится не так уж далеко от Карлова моста (примерно в трех километрах), и пешая прогулка по набережным Влтавы займет всего сорок минут. В старину здесь находилась резиденция первых чешских князей, а сейчас стоит на невысоком холме средневековая крепость с костелом святых Петра и Павла. Этот весьма древний храм еще со времен Карла IV и вплоть до начала XX века не раз перестраивался. Менялись архитектурные стили: романский на готический, готический на барокко, затем на неоготический. Рядом с костелом расположена ротонда святого Мартина, которую возвели еще в XI столетии; к счастью, она сохранила свой старинный облик. При костеле также имеется кладбище, захоронения на котором производились уже в Средние века. Полтора века назад кладбище было расширено, здесь был построен мавзолей Славин и возведен целый архитектурный комплекс. Огромные статуи работы Йозефа Мысльбека изображают Либушу, Пршемысла и некоторых других героев чешской мифологии. Вышеградское кладбище стало местом погребения выдающихся деятелей чешской культуры: здесь похоронены композиторы Бедржих Сметана и Антонин Дворжак, художники Йозеф Мысльбек и Альфонс Муха, писатели Карел Гинек Маха, Карел Чапек, Ян Неруда, Божена Немцова, певцы Эмма Дестинова, Пршемысл Кочи, Вальдемар Матушка, другие литераторы, актеры и деятели культуры, имена которых вошли в национальную историю.

Обратим теперь взгляд на левый, западный берег Влтавы. Прямо с Карлова моста мы попадем на Мостецкую улицу и, миновав костел святого Микулаша, поднимемся на холм к старинной крепости. Это Пражский Град, а сам район называется Градчаны, к югу от него лежит Мала Страна (то есть Малая Сторона, или Малый Город). Крепость с тремя дворами — это центр Града, и в ней находятся Королевский дворец (ныне — резиденция президента Чешской Республики), кафедральный собор Святого Вита и базилика святого Иржи (Георгия). Как и полагается по чину, цитадель с королевским дворцом окружена садами и дворцами знати. У северных стен крепости в XVI веке был разбит Королевский сад. Он окружает Королевский летний дворец (Летоградек), который иногда называют Бельведером, ибо это прекрасный образец итальянского Ренессанса. У речной излучины чудесный дворцовый сад переходит в Летенский парк с его спортивными сооружениями, ресторанами и выставочными павильонами. Парк этот называется так потому, что располагается на холме Летна; напротив него, за рекой и Чеховым мостом, лежит квартал под названием Йозефов, где находится старый Еврейский город. На востоке, там, где холм Пражского Града спускается к Влтаве, на склоне тоже разбиты сады, в зелени которых буквально утопает дворец Альбрехта Валленштейна, вельможи и полководца, изменившего чехам и перешедшего на службу к Фердинанду Габсбургу. Своеобразным преддверием крепости возле ее западных стен стала Градчанская площадь, тоже окруженная дворцами: Архиепископским, Штернбергским, Мартиницким, Тосканским, Шварценбергским (здание последнего ныне отдано Военно-историческому музею, во дворе которого Михаил Ахманов сорок три года назад присутствовал на импровизированном рыцарском турнире). Неподалеку множество других дворцов и храмов: знаменитая часовня Лорета, костел святого Томаша (Фомы), дворец Великого магистра Мальтийского ордена, дворцы Морзинский, Вртбовский, Буквойский, Ностицкий, Тун-Гогенштейнский. Словом, древняя королевская обитель и собор Святого Вита находятся в почетном окружении святых мест и резиденций самой родовитой знати, причем среди этих сановников немецкие имена встречаются столь же часто, как и чешские.

Михаилу Ахманову невольно вспоминается родной Петербург, где поблизости от Зимнего дворца воздвигли великое множество не только храмов и церквей, но и «родовых гнезд» российской аристократии: Аничков дворец, Строгановский, Меншиковский, Воронцовский, Белосельских-Белозерских и так далее. Наглядное доказательство тому, что в любой стране большие паны знали, где кучковаться… Но есть и отличие: в Петербурге Петропавловская крепость лежит на отшибе, отдельно от царской обители, а Зимний дворец, возведенный на низком берегу Невы, никак не укреплен, ибо не является средневековой постройкой. Если уж говорить о возрасте и фортификационных укреплениях, комплекс Пражского Града скорее подобен московскому Кремлю, хотя и тут имеются отличия (причем не столько архитектурного, сколько политического свойства). Существует такой стилистический прием, называемый синекдохой, когда целое выражается через свою часть: так, какая-либо страна и ее власть имущая элита часто обозначаются пунктом пребывания правителя или других значимых лиц. Когда мы время от времени слышим: «В Кремле решили…», «Белый дом постановил…», «У Лондона есть возражения…», то понимаем, что речь идет о России, США и Англии. Но часто ли вам доводилось слышать что-нибудь вроде «Прага решила…» или «Пражский Град отправил ноту протеста…»? Нам кажется, это весьма показательно, ибо Чехия, в отличие от великих держав, не любит лезть в чужие дела.

Но вернемся от проблем политики к географии. Если Градчаны и Пражский Град имеют широтную ориентацию, то есть вытянуты с востока, от берега Влтавы, на запад до Лоретанской площади и Кеплеровой улицы, то кварталы другого городского района, Малой Страны, ориентированы уже совершенно иначе, по меридиану вдоль берега реки, так как с запада этот район «подпирает» еще один из пражских холмов — Петршин. Сейчас там находится парк со смотровой вышкой, построенной по образцу Эйфелевой башни, костелом святого Лаврентия, часовней «Голгофа», обсерваторией и знаменитым Лабиринтом (так называется запутанный зеркальный коридор павильона, построенного в виде готических вышеградских ворот). А вот в минувшие времена холм был основательно укреплен для защиты Левобережья с юга, и эти стены сохранились до сих пор. К западу от Петршина лежит Страгов, еще один пражский район. В число его достопримечательностей входят бывший Страговский монастырь (ныне он превращен в музей под названием Памятник национальной письменности) и Страговский стадион, рядом с которым находится большой гостиничный комплекс. Собственно, эти здания комплекса становятся гостиницами только летом, а остальную часть года служат студенческими общежитиями. Что до монастыря, то он очень древний, его заложили в 1140 году, и до наших дней сохранились лишь фрагменты старинной каменной кладки. Разумеется, монастырь не раз перестраивали и реставрировали — в XVII, XVIII и XX веках. К югу от Малой Страны тянется вдоль реки Смихов, этот район вроде как ничем не знаменит, кроме дома-музея Моцарта (да и тот, можно считать, находится почти на Петршине).

Центром Малой Страны является Малостранская площадь. В предыдущей главе мы уже упоминали о храме святого Микулаша, великолепном барочном соборе, который был воздвигнут в 1704–1755 годах и долгое время служил в Праге оплотом и штаб-квартирой ордена иезуитов. Затем его судьба разительно переменилась: в 1871 году собор был передан русской православной церкви, а еще полвека спустя, в 1920 году, храм святого Микулаша стал принадлежать протестантской (гуситской) церкви Чехословакии.

Вокруг Малостранской площади — изрядное число дворцов и костелов; к ней ведет от Карлова моста Мостецка улица, и от нее же отходит поднимающаяся к Граду Нерудова улица, где можно заглянуть в старинную аптеку и полюбоваться домами двухсот-и трехсотлетней давности, на фасадах которых красуются декоративные домовые знаки. Домовые знаки, характеризовавшие положение и профессию владельца дома, служили в Праге средством ориентации вплоть до 1770 года, когда в городе была введена всеобщая нумерация. Именно на этой улице, впоследствии названной в его честь, жил в домах «У трех черных орлов» и «У двух золотых солнц» выдающийся чешский писатель Ян Неруда. Обилие церквей и богатых домов в этой части Праги неудивительно: как мы уже отметили, большие паны всегда селятся поближе к государю. Кроме того, Малая Страна — старинный район, основанный королем Пршемыслом Отакаром II в 1257 году, первоначально заселенный немецкими колонистами и превратившийся со временем в излюбленное место жительства пражской элиты. Нам остается добавить, что именно здесь находятся весьма известные рестораны и пивные с забавными названиями: «У трши гоусличек» («У трех скрипок»), «У коцоура» («У кота»), «Злата студна» («Золотой колодец»), «У меценаше» («У мецената»), «У малиржу» («У художников»).

Осмотрим теперь с высоты северную часть города. На востоке полуострова, образованного излучиной Влтавы, лежит жилой район Голешовице, а на западе — парки Летна и Бубенец. На обширной территории последнего есть озера и небольшая речка, там же разместились выставочный комплекс, стадионы и другие спортивные сооружения. Еще севернее, за двумя рукавами Влтавы и Императорским островом, расположена Троя, которую можно считать зеленым пригородом Праги. Здесь находятся зоологический сад с богатыми коллекциями птиц и животных и оригинальным оформлением экспозиции, а также Тройский замок, великолепный загородный дворец в стиле французского барокко. Этот маленький «чешский Версаль» был построен в конце XVII века архитектором Матеи; сейчас в нем находится Музей вина, а также экспонируются картины чешских художников XIX века. Любопытная деталь: если провести прямую линию от площади Крестоносцев (восточный конец Карлова моста) строго на север, то до Тройского замка будет всего ничего, три с небольшим километра, но при этом наша воображаемая линия дважды пересечет Влтаву. Из-за речной излучины получается, что Троя находится как бы «за двумя реками» от Старого Города.

Наверняка читатели пребывают в недоумении: а как же Карлов мост, этот центр пражской вселенной, почему про него в нашем обзоре ничего не сказано?! Однако о нем мы поговорим позже. Карлов мост — это настоящее чудо: музей и одновременно храм между речными водами и Божьими небесами; чтобы понять смысл украшающих его изваяний, нужно опять погрузиться в историю Чехии. Что мы и сделаем в следующей главе.

Глава 7 Немного истории. Славное Чешское королевство

Бесспорно, история города — это не только камни и башни, дома, соборы и мосты; это, в первую очередь, люди, которые в нем обитали. Мысль банальная, но верная, как большинство банальных мыслей. Однако — увы! — как часто люди власти, наши современники, забывают эту истину! Пройдут десятилетия, и скажут наши потомки: вот мост, воздвигнутый императором Карлом, вот великолепные дворцы, свидетельство гения Растрелли, вот картинная галерея, созданная братьями Третьяковыми. А вот место, где был старинный дом, церковь или иное чудное строение, но снесли их по воле мэра либо другого «слуги народа», и теперь тут мозолит глаза торговый центр или, хуже того, парковка. Как известно, любой город украшают творцы, а уродуют разрушители; к счастью, в истории чешской столицы первых было много больше, чем вторых. Сменяли друг друга князья, короли и императоры, рождались в Праге или приезжали туда гении наук и искусств, и каждый что-то привносил в плоть и ауру города, что-то добавлял к его блеску: сколько выдающихся людей создавали здесь книги и симфонии, читали лекции, строили дома и костелы, пролагали улицы и разбивали сады и, наконец, даровали Праге вольности и привилегии. Случалось, конечно, что и здесь что-то разрушали, но — удивительный факт! — на руинах возводилось нечто еще более прекрасное. Хотя куда им было деваться, этим королям и архитекторам прошлого? В медиевальную эпоху еще и понятия не имели о парковках, торговых центрах и связанных с ними выгодах; на месте дома строили дом, на месте церкви возводили церковь. Так давайте же вернемся в те благословенные времена.

Ну, скажем прямо, не такие уж они были и благословенные — владыки из рода Пршемысловичей попортили друг другу крови ничуть не меньше, чем русские князья, потомки Владимира Красно Солнышко и Ярослава Мудрого. Сын злоумышлял на отца, брат убивал брата, а если и не убивал, то ослеплял его, ввергал в узилище, изгонял из страны. На Руси до того доигрались, что, когда пришли монгольские орды, легла Русь под них, как рожь под серпом. В Чехии тоже не обошлось без иноземной указки: князья спорили и враждовали, а судьей был немец-император; русские князья платили дань монгольским ханам, а чешские — германским королям и императорам. И правильно заметил Игорь Можейко (более известный широкой публике как Кир Булычев), что судьбы западных и восточных славян в те далекие времена были во многом сходны, с той только разницей, что первым приходилось ограждать славянский мир от давления со стороны западноевропейских государств.

Иноземцы не просто взимали с чехов скот и серебро, но брали в плен их души. В IX веке пришли в славянские земли Кирилл и Мефодий (этих выдающихся братьев, впоследствии провозглашенных святыми, сейчас почитают и в России, и в Чехии), пришли они туда из Византии по зову чешских князей. Мефодий крестил в 870 году Борживоя и супругу его Людмилу (Кирилл к тому времени уже умер), вел богослужения на славянском языке и оставил после себя немало учеников, достойных пастырей. Но, тем не менее, росло в Чехии германское влияние, а вместе с ним усиливалась и власть католической церкви, полагавшей, что служить Господу нужно на латинском или, в крайнем случае, на немецком языке. Изгонялись отовсюду ученики Мефодия, и к началу XI века стала чешско-моравская церковь католической, подчиненной римскому духовенству. Не сложилась здесь православная традиция, как на Руси и у южных славян, сербов и болгар, и стали братья-славяне, некогда вместе поклонявшиеся Перуну, людьми разной веры.

В XI–XII веках Чехия все более приобретает черты феодального государства, подобного герцогствам и королевствам немецких земель. Военнослужилые люди становятся рыцарями-земанами, а самые богатые из них — высшей знатью, панами-землевладельцами со своими дружинами; растет могущество духовенства, подчиненного папе римскому. Все громче слышен голос горожан, и все эти люди, паны и рыцари, священники и простые жители Праги, далеко не всегда и во всем готовы поддерживать князя. Народ бунтует против неугодных владык и свергают их, часто с иноземной помощью. Вот типичная история тех лет, случившаяся с Болеславом III Рыжим и его братьями, Яромиром и Ольдржихом, о которых мы уже упоминали в четвертой главе. Болеслав выгнал братьев из страны, но и его чешская знать дважды лишила княжения (в первый раз при содействии немцев, а во второй — поляков). Наконец император Генрих II, недовольный тем, что в богемских землях творилось такое безобразие, посадил на престол Яромира. Однако ничего не изменилось: то Ольдржих свергал Яромира, то наоборот, причем Яромир в этой сваре опирался на германского императора, а Ольдржих — на могущественный род панов Вршовичей и их союзников. Дело кончилось тем, что Ольдржих ослепил Яромира, и тот умер в 1012 году. Невольно вспомнишь роман братьев Стругацких «Трудно быть богом»: нормальный уровень средневекового зверства… На Руси, между прочим, наблюдалось то же самое, только не рыцари были у нас, а витязи-дружинники, и наших панов называли боярами.

Но постепенно ситуация улучшалась. Богемия, то есть западные земли, объединились с Моравией, что лежала на востоке, чешские государи стали князьями Священной Римской империи, получив право избирать императора: возникло местное самоуправление — съезды (сеймы) панов, появились чиновные лица: судьи, сборщики налогов, лесничие, — все из местных дворян. Конечно, это ущемляло власть верховного правителя, зато укрепляло державу, и двигалась она полным ходом к славным временам, от княжества к королевству. Надо сказать, что в Священной Римской империи достичь согласия тоже удавалось нечасто, и всякий немецкий король или герцог тянул одеяло в свою сторону и прикидывал, как бы взобраться на имперский трон. Случалось, что помощь чешского князя была для императора не лишней, особенно когда бунтовали итальянские города. Ведь империя-то, напомним, была не только Священная, но еще и Римская! А это значит, что Северная Италия тоже входила в ее состав, и выпускать из рук эти земли, эти непокорные, но такие богатые города было бы полной глупостью. Так что время от времени императоры посещали итальянцев с многочисленным войском, напоминая им старую истину: Богу — Богово, а Цезарю — Цезарево.

Для императора Фридриха I Барбароссы Италия стала настоящей головной болью — два с лишним десятилетия он то ссорился, то мирился с римскими папами и воевал с лигой итальянских городов, возглавляемых Миланом. Сражения и осады шли с переменным успехом; Фридриху даже удалось захватить и едва ли не разрушить Милан, но весной 1176 года ломбардцы все же разбили его войско. В начале этой затяжной войны в имперскую армию входил отряд чешского князя Владислава II, снаряженный на личные княжеские средства, так как сейм отказался выделить Владиславу деньги на этот поход. Труды князя не были забыты: в 1158 году император высочайше пожаловал Владислава, сделав его королем, причем этот титул мог передаваться по наследству. Так в середине XII века Прага сделалась столицей уже не княжества, а Чешского (Богемского) королевства.

Тут мы должны заметить, что вообще-то чехи совсем не воинственный народ, но это относится лишь к современным чехам. В минувшие времена они славились как умелые и неистовые воины; осажденные жители Милана буквально тряслись от ужаса, глядя на бойцов Владислава и внимая слухам об их свирепости. В эпоху гуситских войн от страха перед Жижкой и его таборитами трепетала уже вся Центральная Европа, однако разговор об этом еще впереди. В те давние годы с кем только чехи не воевали! С немцами и поляками, с итальянцами и австрийцами, с венграми и даже с монголами, когда те вторглись в Польшу и Чехию. Однако столкновение с Русью — точнее, с войсками Даниила Галицкого — случилось лишь единожды, в XIII веке, когда Даниил поддержал венгерского короля Белу IV в его борьбе с Пршемыслом Отакаром II. Разумеется, друг с другом чехи дрались с особой яростью, сначала в период княжеских усобиц, а затем во время религиозных войн.

Но до этих войн, как мы уже говорили, еще далеко, а усобицы к началу XIII века, самой славной эпохи из всего правления Пршемысловичей, постепенно стихли. В 1197 году королем стал Владислав III, младший сын Владислава II, но почти сразу же права на трон были заявлены его старшим братом Пршемыслом Отакаром. И что вы думаете? Владислав уступил ему королевскую власть, согласившись на титул моравского князя, и дело обошлось без крови и побоищ.

Да, XIII столетие оказалось для Чехии воистину славной эпохой! Четыре государя правили тогда державой — Пршемысл Отакар I, Вацлав I, Пршемысл Отакар II (которого называли Золотым и Серебряным королем) и Вацлав II: сын сменял на престоле отца, и каждый носил корону примерно четверть века. То были великие владыки!

Чехия — небольшая страна, ее территория невелика, материальные и людские ресурсы ограничены. Но и для таких стран бывает миг величия, когда маленькое княжество или королевство вдруг начинает расширяться, превращаясь в державу «от моря до моря», в могучую силу, перед которой трепещут враги. Были и у Чехии такие славные времена. Обычно их связывают с императором Карлом, что, на наш взгляд, не совсем справедливо: Карл IV правил Священной Римской империей, в которую Чехия входила всего лишь как одна из составляющих ее земель. В какой-то степени мощная фигура Карла заслоняет последних Пршемысловичей, а ведь их деяния были столь поразительны, что могли изменить судьбы западных славянских государств.

Хотя Чешская держава по-прежнему оставалась частью Священной империи, но Отакар I и Вацлав I сумели сделать многое: укрепили страну, добились наследственного права на королевский титул, сделав Чехию наследственной монархией, увеличили доходы казны, привлекли колонистов из немецких земель, купцов и мастеров, составивших значительную часть городского населения. В Чехию переселялись и немецкие дворяне, так что германский modus vivendi [4] (рыцарские обычаи и вооружение, связь между сеньором и вассалом, права людей благородных и горожан) постепенно становился общепринятым среди знати и верхушки городского населения. Вместе с обычаями чешские дворяне перенимали и немецкий язык; они роднились с немцами, и случалось так, что знатные паны изменяли свои славянские прозвания на немецкий лад. Двор короля Вацлава I в Праге был великолепен, поражал роскошью и привлекал рыцарство со всех земель Священной империи. Что же до самого короля, то немецкая речь была для него более привычна, чем чешская; известно, что Вацлав I слагал стихи на немецком языке и даже прославился как миннезингер. Словом, процесс сближения с империей германцев шел полным ходом.

А что же Прага? Что происходило с нею? Здесь следует напомнить, что в X веке той Праги, что описана в предыдущей главе, еще не существовало: были две крепости (Вышеград и Пражский Град на разных берегах Влтавы) и поселения вокруг них. Князь держал двор в Граде (очень скромный по сравнению с будущим королевским), а при нем находились княжьи слуги, дружина и кое-кто из знатных людей. Простые горожане селились общинами, чешскими и немецкими, а с конца X столетия появились в этом зародыше Праги еще и евреи. Но в те далекие времена они еще не жили компактным поселением к северу от Староместской площади (район Йозефов), так как не было тогда ни площади, ни самого Старого Города.

Чешские князья, а затем — короли, привлекали в свой стольный град переселенцев из германских земель, даруя им всевозможные льготы, и в XII веке здесь появилась самоуправляющаяся немецкая община. При Вацлаве I, который правил в 1230–1253 годах, на правом берегу Влтавы, напротив Града, возник уже настоящий город — Старе Место, как назовут потом этот район. Но тогда именовать его «Старым» было бы нелепостью: во-первых, появился он недавно, а во-вторых, никакого «Нового» города не существовало. Зато через несколько лет, уже при Отакаре II, стал активно заселяться левый берег Влтавы под Пражским Градом: так возникла Малая Страна (в отличие от более крупного и раньше образовавшегося города на правом берегу реки). Евреи вскоре начали селиться отдельно от иноверцев, чтобы иметь от них защиту за стенами собственного городка; так появился еще один район древней Праги, расположенный под самой речной излучиной.

Что же являла собой столица Чехии в середине XIII века? Собственно город состоял из трех частей: поселение на правом берегу и отделенные от него Влтавой Пражский Град и Малая Страна. Кроме того, к северу, рядом с правобережным городом находился еврейский городок, а на юге, в трех километрах выше по течению, красовалась Вышеградская крепость, которую также окружали слободки. Словом, кусочек здесь, кусочек там… Какой же из них считать Прагой? Все вместе. Но они пока что разъединены землей и водой, хотя лесов, на которые взирали некогда Либуша с Пршемыслом, к тому времени поубавилось. В сущности, это была еще не Прага, а пражские города, каждый со своим названием и своей ратушей. Впрочем, пройдет какая-то сотня лет, наступит время великого Карла-Вацлава, и все соединится, сольется в единое целое: свяжет берега реки каменный мост, встанут дома и храмы вдоль новых улиц и площадей, и название Старе Место уже не будет казаться нелепым, ибо возникнет Новый Город. Но все это будет век спустя, а пока мы еще в XIII столетии, в эпохе королей из династии Пршемысловичей. Славянских королей, хотя носят они рыцарские доспехи и по-немецки говорят не хуже природных немцев.

В 1253 году на чешский престол взошел Пршемысл Отакар II, сын Вацлава I. Он оказался монархом воинственным и очень деятельным: именно при нем, как говорилось выше, начала застраиваться и заселяться Малая Страна. Чешские короли привлекали немецких колонистов с целью повысить доходы казны: крестьянам жаловались земли, торговцы и ремесленники оседали в Праге, Брно, Оломоуце и других городах: все усердно трудились и платили налоги. Вместе с немцами появляются привычные для них городские суды и возглавляемые бургомистрами городские советы, а пейзаж городов украшают первые ратуши. Возможно, ратуша на Староместской площади была построена еще в XIII столетии (или под нее приспособили какой-то уже существовавший дом), но так или иначе от этого здания сейчас не осталось ничего. Нынешнюю ратушу возвели позже, уже во времена короля Карла.

Еще будучи наследником престола, Пршемысл Отакар проявил свой воинственный нрав, захватив Австрийское герцогство и Вену. Случилось это после смерти бездетного герцога Австрии и Штирии, вслед за которым в 1250 году скончался император Фридрих II, и в Германии начались смутные времена, как всегда случается, пока не выберут нового владыку. Рассудив, что время для расширения своих владений самое подходящее, молодой Пршемысл вступил с войском в Австрию, а дабы его притязания обрели законность, женился на сестре покойного герцога, которая была вдвое его старше. Австрийцы признали Пршемысла Отакара своим владыкой, но вот за Штирию ему пришлось повоевать с венгерским королем Белой IV и его союзниками, среди которых был и Даниил Галицкий. Штирию Пршемысл занял в 1262 году, выиграв сражение с венграми, а спустя семь лет ему достались также задунайские земли: Хорватия, Истрия и так далее. Их он получил в наследство после смерти герцога Ульриха, своего кузена. К тому времени Пршемысл Отакар уже расстался с первой супругой, дамой почтенного возраста, и взял в жены юную внучку венгерского короля. Это доказывает, что он был не только хорошим полководцем, но и искушенным дипломатом, расширявшим свою державу при помощи как военной силы, так и брачных уз и политических союзов.

Подвластные Пршемыслу земли простирались от Моравии до Адриатики. Как уже упоминалось, двор его был великолепен, там говорили на немецком и латинском, и многие западные рыцари стремились служить богемскому королю. В Священной империи Пршемысл, безусловно, был самым могущественным государем, а потому, когда в 1272 году умер император, он вполне мог претендовать на высочайший престол. Однако не получилось: похоже, немецкие князья не желали императора-славянина, а может, они просто завидовали Пршемыслу, боялись его могущества и крутого нрава. Его даже не допустили к выборам, и императором стал Рудольф Габсбург, далеко не самый знатный и могущественный среди немецких курфюрстов. Мало того, Пршемысла вызвали в имперский суд, где ему следовало доказать законные права на все свои земли, включая Чехию. В суд он не явился и нового императора не признал. Тогда Рудольф вторгся в Австрию, осадил Вену, и началась война. Решающее сражение, случившееся 26 августа 1278 года, Пршемысл Отакар проиграл, и сам, израненный, погиб в бою.

Как же так получилось, что столь могущественный государь лишился жизни и трона? Конечно, Рудольфу и немецким князьям оказали помощь венгры, но ведь и у Пршемысла армия была не меньшей, и он вполне бы мог победить, если бы в войске его царило полное единодушие. Но, увы, чего не было, того не было. Чешский король был не угоден знатному панству, чью власть усекал железной рукой, как не угоден был и знати помельче, ибо предпочитал ей горожан. Этого Пршемыслу не простили, и проиграл он свою последнюю битву из-за предательства дворян.

Как известно, история не знает сослагательного наклонения, однако, пока течет она из прошлого в будущее, великим людям выпадают шансы для свершения великих деяний. И очень редко бывает так, что какой-то стране либо властительному роду шанс дается дважды на протяжении немногих лет. Держава Пршемысла Отакара не состоялась, но Чешским королевством стал править его сын Вацлав II, оказавшийся, несмотря на молодые годы, мудрым государем. Он помирился с императором Рудольфом, поддержал его притязания на Венгрию и получил за это награду: в 1290 году к Чехии был присоединен Силезский край. Дальше — больше: начались смута и междоусобица в польских землях, и княжество за княжеством стали переходить под крепкую руку Вацлава. Наконец в 1300 году он прибыл в Польшу, был провозглашен польским королем и отстоял этот титул в борьбе с конкурентами. Казалось бы, вот он, второй шанс! Два народа, произошедших от легендарных братьев Чеха и Леха, родственные по языку, обычаям и религии, могли сплотиться в мощную славянскую державу, и вся история Европы, как Западной, так и Восточной, пошла бы другим путем. Не стала бы Чехия на века пасынком Австро-Венгерской империи, не случилось бы раздела Польши, да и, вероятно, экспансия немцев и шведов получила бы достойный отпор… Но, увы, в 1305 году, еще молодым, умер Вацлав II, а затем и его сын, юный Вацлав III, погиб, едва успев войти во власть. Так пресеклась в 1306 году династия Пршемысловичей, словно бы Рок, Господь или иные Высшие Силы решили: у тех, кто не использовал свой шанс, нет будущего.

Близились другие времена — эпоха императора Карла.

Глава 8 Сказания о старой Праге

Думаем, пора развлечь читателя сказками, чтобы не наскучила ему суровая реальность: довольно рассказов о княжеских и королевских трудах по устроению державы и ее стольного града. Сказок в Праге великое множество, ведь недаром написано во всех путеводителях: Прага — город таинственный и мистический. С другой стороны, в российских городах и весях свои сказки тоже имеются, и мы их при случае упомянем. Что же до пражского фольклора, то, к счастью для нас, Алоис Ирасек еще в конце XIX столетия собрал и записал все эти истории, и сейчас мы последуем за ним в глубину веков, в романтический мир Средневековья.

Многие пражские легенды связаны с древними зданиями, костелами, соборами и их замечательным убранством. Вот перед нами ратуша на Староместской площади, а на ее высокой башне — знаменитые куранты, одна из главных пражских диковин. Три искусника трудились над ними: первым, в 1410 году, Микулаш из Кадани, потом, через восемь десятилетий, их переделал и усовершенствовал мастер Гануш, а во второй половине XVI столетия мастер Ян Таборский превратил часы в настоящее чудо. Такова действительность, однако легенда из «Старинных чешских сказаний» Ирасека приписывает сотворение часов исключительно мастеру Ганушу:

«Не съезд земанов и городской знати начался в Староместской ратуше, не народное собрание было созвано, не важный суд заседал, а все же народ валом валил на площадь к ратуше и толкался там с утра до позднего вечера. Те, кто пришли, ни за что не хотели уходить, а мужественно терпели, хоть и приходилось им стоять долгие часы не на воле и просторе, а в тесноте и ужасной давке. Все старались протиснуться поближе к башне ратуши, туда, где находилось чудо чудное — новые куранты. В городе только и разговоров было, что об этих дивных башенных часах. При королевском дворе, в домах знати, в жилищах простого люда, в корчмах и на улицах — везде толковала про новые куранты, самые диковинные на всем белом свете.

Мещане, ремесленники, женщины, старые и молодые пражане, студенты в своих мантиях — все толпились перед башней ратуши, вставали на цыпочки, вытягивали шеи и во все глаза смотрели на огромный циферблат с двадцатью четырьмя делениями, разрисованный золотыми кругами и линиями, цифрами и диковинными знаками; разглядывали круглый диск под циферблатом, где были изображены символы двенадцати знаков Зодиака, взирали на выточенные фигурки в обрамлении резной листвы, а более всего — на фигурки Смерти, диковинного Турка и на Скупца с мешком денег. Вокруг ратуши стоял многоголосый шум, напоминающий неутомимое течение бурного потока.

Но толпа мгновенно затихала, как только сверху доносился звон новых башенных часов. Лишь изредка, то тут, то там, слышались одиночные возгласы, или взлетала чья-то рука, показывающая на фигурку Смерти, что звонила в колокол. Перед изумленной толпой открывались два оконца над часами, и в них появлялись фигурки апостолов. Они двигались друг за другом, все двенадцать, шли с запада на восток, лицом к людям, а замыкал шествие сам Христос, благословляющий толпу. Многие обнажали головы, многие крестились, иные показывали на Смерть, которая скалилась на Иуду и Скупца, беспокойно крутящегося на месте, и на Старца рядом со Смертью, что качал головой, словно не соглашаясь с тем, что Костлявой уже пора звонить. Но лишь только выше, над оконцами, раздавался крик Петуха, все менялось, и в толпе наступало оживление. Люди смеялись, кричали, и снова гудел и бурлил поток человеческих голосов.

И повсюду в толпе только и разговоров было, что о мастере, сотворившем куранты, о его Божьем даре и таланте, и называли его имя — магистр Гануш. Именно он создал столь диковинное и хитроумное творение».

Надо заметить, что и в наши дни народ валом валит к ратуше и стоит там «не на воле и просторе», а в плотной толпе, где жителей Праги не так уж много, зато гостей с разных континентов и из всех стран мира не перечесть.

Как мы уже сказали, в первоначальном виде часы создал мастер Микулаш, а магистр Гануш их усовершенствовал в 1490 году. Именно тогда были добавлены фигурки двенадцати апостолов, а под ними — еще четыре, изображающие Мирскую Суету, Скупость, Смерть и Турка. Мирскую Суету символизирует щеголь, который смотрится в зеркало, Смерть представлена в виде скелета с песочными часами в руке. Скупость первоначально изображал еврей, служивший вместе с Турком напоминанием о врагах христианской веры. Но после Второй мировой войны восторжествовала европейская политкорректность, и фигурку Скупости переделали, лишив ее характерных иудейских черт. Зато Турок остался в натуральном виде.

Согласно легенде, мастер Гануш, творец этого чуда, был заподозрен в том, что принял заказ на создание таких же или еще лучших часов в другом городе — то ли в Германии, то ли в Испании. Разбираться с этим члены пражского магистрата не стали, а просто подослали к мастеру лихих людей, и те выжгли ему глаза раскаленной кочергой.

Тема жертвенности и кары за содеянное чудо вообще характерна для Праги. У Ирасека есть и другое сказание, в котором зодчий, возводивший собор в эпоху Карла IV, поклялся отдать душу дьяволу, если необыкновенный свод (строительная, как мы бы теперь выразились, новация этого зодчего) не обрушится, когда снимут леса. Рабочие наотрез отказались это делать, поскольку боялись, что свод и впрямь может рухнуть, и тогда зодчий поджег леса: деревянные балки упали, похоронив его под обломками, а чудесный свод устоял. Увы, строителям часто выпадает совсем не та награда, на которую они надеялись!

Истинна ли эта история или нет, неизвестно, а вот то, что случилось с чешским земаном Далибором из Козоед — правда. Этот молодой рыцарь приютил сбежавших от помещика крестьян и поддержал их мятеж, за что заключили Далибора в тюремную башню в Граде, а затем казнили. Было это около 1498 года, и башня, которая до сих пор сохранилась, называется Далиборкой, а сам Далибор стал героем легенды, а впоследствии и одноименной оперы Бедржиха Сметаны. Рассказывают, будто бы рыцарь, сидя в темнице, научился играть на скрипке так искусно, что пражский люд, собравшись у башни и слушая те жалобные мелодии, лил слезы и упрашивал судей помиловать музыканта. Какое там, не помиловали — ни в легенде, ни в реальности. И, боимся, реальность много страшнее: надо думать, не чудесная музыка неслась из башни, а крики и стоны пытаемого Далибора. И тут на ум невольно приходит пример из российской истории: вспоминается башня в кремле древнего города Смоленска. Башня, эта, граненый столб из красного кирпича с зубчатой вершиной, сохранилась неплохо и возвышается возле городского парка. В старину заключали в нее узников и пытали их так, что вопли несчастных были слышны далеко окрест, хоть стены у башни и очень толстые. На жаргоне палачей это называлось «петь», а смоленские жители в ужасе слушали те устрашающие «песни» страдальцев. И прозвали в народе ту башню Веселухой.

Свои палачи были в Праге, свои — в Смоленске… Но эти жестокости творились людьми, а вот Прагу, оказывается, еще и дьявол посещал, оставив свой след в Доме Фауста, что на Карловой площади. Вот как описывает его Ирасек:

«Этот старинный дом стоял на Скалке в конце скотного рынка, как раз напротив монастыря „На Славянах“. Никто не жил в нем уже много-много лет, поэтому дом выглядел запущенным и мрачным. Потемнела его крыша, которая когда-то была красной, облупились стены, а окна, залепленные грязью, забитые досками, затянутые паутиной, казались слепыми. Тяжелые дубовые ворота, подбитые большими гвоздями, давно никто не открывал, как не открывал и маленькую калитку в них, никто не останавливался у этих ворот, чтобы дотронуться до кованного железного молотка, что висел над ними.

За воротами было пустынно и тихо. Не лаял пес, не кричал петух. Давно заросли травой камни перед воротами. Мрачно и печально выглядел сад, который тянулся за домом и по бокам от него в сторону монастыря. Сад был заброшен — ни изгороди, ни грядок с овощами, ни клумб с цветами, ни дорожек, — все здесь заросло травой. Везде была трава, одна трава, буйная и высокая. В ней тонули стволы старых яворов, лип и фруктовых деревьев, давно поросших лишаем и мхом. Только по весне, когда деревья цвели, когда золотились одуванчики, мелькали в траве первоцвет и болиголов, все здесь выглядело чуть-чуть повеселее. А осенью, когда опавшие листья устилали сад, когда хмурое небо опускалось ниже и под порывами ветра качались голые ветви, когда вслед за ранними сумерками наступала темнота под деревьями и во всем доме, из сада и дома веяло тоской и тревогой. И эта тоска передавалась людям.

Это место считалось проклятым. По ночам бродил по дому дух доктора Фауста, который и после смерти не нашел себе покоя. В давние времена старый Фауст жил тут, занимался магией и чернокнижием, водился с нечистой силой и продал дьяволу свою душу. За это бес ему служил, выполняя все поручения и желания Фауста, но однажды пришел час расплаты, и нечистый явился за доктором.

— Все, хватит! — сказал бес. — Настала пора тебе пойти со мной!

Не хотелось доктору Фаусту уходить, ибо думал он, что не пришло еще время расплаты, а потому принялся сопротивляться и читать заклятия, но ничего поделать не смог. Перехитрил его бес, зажал в своих когтистых лапах и выскочил вместе с доктором из дому, но не через дверь, а прямо сквозь потолок и крышу. Так доктор Фауст получил по заслугам: он продал душу нечистому, и нечистый его и уволок.

Дыра, через которую бес утащил Фауста, так и осталась зиять в том самом месте. Несколько раз пытались ее заделать, и каждый раз наутро штукатурка осыпалась, а дыра была точно такой же, как прежде. Наконец перестали заделывать дыру, да и жить в доме стало страшновато — тем более, когда там начал появляться дух Фауста. Дух бродил по дому каждую ночь, наводя ужас на его обитателей, и вскоре ни один, даже самый смелый из них, не пожелал тут жить дальше. Вот и стоит старый дом с тех пор пустым и заброшенным».

Дальше легенда повествует о нищем пражском студенте, который рискнул поселиться в Доме Фауста и даже там прижился. А что ему не прижиться, если кроме крыши над головой, волшебной мебели и чародейных манускриптов досталась юноше чаша из черного мрамора, и каждое утро он находил в ней серебряный талер! Большие деньги по тем временам! Студент обленился, начал пить и гулять, потом стал почитывать Фаустовы колдовские книги и кончил плохо — дьявол и его унес, через ту же самую дыру.

Но если вы сегодня приблизитесь к дому Фауста, то увидите светлый чистенький особняк о трех этажах с мансардами и угловыми башенками — дворец семейства Младотов. Здесь в середине XVIII века жил известный химик граф Фердинанд Антонин Младота, и никакие черти его не тревожили. В здании теперь находится аптека, и вы можете в нее заглянуть. Что же касается нехорошей славы, то ею дом обязан англичанину Эдварду Келли, придворному алхимику императора Рудольфа II, известному авантюристу и проходимцу. Он владел этим домом за двести лет до графа Младота, и дьявол над ним как следует покуражился: еще в Англии лишился Келли ушей за подделку документов, а в Чехии со временем и ноги потерял.

Рядом с Карловой площадью — Вышеградский холм, с ним связаны свои легенды, — например, о знатном владыке Горимире Неуметельском и его верном коне Шемике. Эта история случилась еще в языческие времена, в правление полулегендарного князя Кршесомысла, потомка Пршемысла и Либуши. В те дни увлекся народ чешский добычей серебра, многие землепашцы превратились в рудокопов, и страна оскудела хлебом и скотом. Горимир и другие владыки стали жаловаться князю, советовать, чтобы требовал он от своих подданных больше зерна и меньше металла. Но князю это не понравилось — ослепил его блеск серебра. Не понравилось и рудокопам, а они были парни лихие, безбашенные, истинный древний пролетариат. Собрались они компанией и сожгли поселение Горимира, еле-еле тот успел ускакать на своем могучем жеребце. Затем собрал Горимир своих уцелевших людей и добрых соседей и начал мстить: сжег поселение рудокопов, побил их самих, а шахты порушил. Отправились рудокопы искать управу на Горимира у князя, и призвал Кршесомысл их обидчика на княжий суд, и осудил его на смерть — так жаль было князю серебряных копей. Видит Горимир, что дело плохо, и попросил выполнить его последнее желание — а пожелал он проехаться на любимом коне по двору, окруженному тыном. Князь согласился, а Горимир, сев на Шемика, шепнул что-то ему в ухо, и перескочил жеребец через бревенчатую стену княжьей крепости. По одной версии, прыгнул конь с Вышеградской скалы прямо в реку, по другой — на сухую землю, но, так или иначе, сумел он унести хозяина от погони, а сам после того прыжка погиб. Горимира же князь простил.

Но вернемся на Староместскую площадь, ибо она воистину средоточие городских легенд, порой еще более мрачных, чем сказание о мастере Гануше. Трудно представить, сколько крови впитала здесь земля, сколько страданий видела площадь, ведь издревле была она местом казней, как и в любом средневековом городе. Здесь повсюду витают призрачные тени топора, меча, виселицы и дыбы; здесь, после разгрома гуситов в 1437 году, был казнен гетман таборитов Ян Рогач, а с ним и пятьдесят шесть его соратников. Здесь расстались с жизнью двадцать семь дворян и горожан, предводителей восстания против Габсбургов. Случилось это после битвы у Белой горы: чехи тогда проиграли решающее сражение, и страна на целых три столетия оказалась под властью австрийцев. Но память о героях тех лет не исчезла, а тоже стала легендой:

«В ночь на 21 июня 1621 года в Праге было томительно и неспокойно. Страх и тревога сжимали сердца людей. Все словно вымерло. Заперты дома. Никто не смеет выйти на улицу. Только чужеземные солдаты обходят дозором город. Словно тяжкие удары, раздаются на улицах их шаги, грозно бряцает оружие.

На главной площади Старого Города стояли груженые возы. Из них вытаскивали доски, бревна и относили на середину рыночных рядов. Здесь трудились плотники. Глухие удары топоров, стук молотков разносились в гробовой тишине. В ночном мраке, в отсветах пылающих факелов вырастал большой деревянный помост, который становился все выше и выше, и к утру, в холодной рассветной мгле, он уже стоял — обтянутый черным сукном, с деревянным крестом, что воздвигли на одной его стороне.

То было место казни, пока пустое. Но, лишь взошло солнце, грохот крепостных пушек возвестил о начале расправы. Площадь заполнили пешие и конные чужеземные солдаты. Еще больше потемнел мрачный помост, когда ступили на него одетые в балахоны гробовщики и помощники палача. Вскоре появился сам палач — Ян Мыдларж.

Имперские судьи расселись по местам и назвали имя первого из осужденных, что провели последнюю ночь заключения в казематах Староместской ратуши. С гордо поднятой головой шагнул к месту казни пан Шлик. Загремели войсковые барабаны, тревожно затих город. Верные Отчизне чехи, исполненные сострадания и горя, плакали и молились за защитников родной земли, чешских дворян и их сподвижников, которые должны были в этот день умереть на виселице. Их было двадцать семь.

В той часта рынка, на Староместской площади, где свершилась казнь, есть шестнадцать больших камней, выложенных квадратом. Старые люди, проходя там, никогда не наступают на страшные камни, даже не приближаются к ним. Всегда осторожно обходят они это скорбное место, политое кровью чешских панов, сражавшихся за свой народ.

Рассказывают, что будто бы казненные дворяне и горожане один раз в году, в ночь накануне дня казни, сходятся на этом печальном месте. Идут они во главе с самым старшим, почти девяностолетним паном Карлиржем из Силевиц, за ним следуют пан Будовец из Будова, высокий и седобородый, старый пан Конецхлумский, Кохан из Прахова, пан Криштоф Гарант, Дивиш Чернин — пан из Михаловиц, Шлик, Ото из Лосу, пан из Биле, Гоштялек, Есенский, Воднянский, Вокач, Иржи Ржечиский, Кобр, Избицкий и другие, старые и молодые, а самый младший из них — сорокалетний Ян Кутнаур, что едва стоял на ногах, но держался гордо и умер с песней на устах. Соберутся они на месте казни, а потом тихо и безмолвно пройдут по площади до Тынского собора. Там они преклонят колени перед алтарем, причастятся по старинному обычаю и исчезнут без следа».

Переберемся теперь к Карлову мосту, с которым также связано великое множество легенд. В одной из них рассказывается, что когда его строили, то в раствор для крепости будто бы добавляли сырые яйца. В Праге нужного количества яиц не нашлось, и, по приказу короля Карла, яйца свозили со всей страны — на телегах, в корзинах и ящиках, устланных соломой. Однако жители городка Велвары, толком не разобравшись, отправили в столицу целый воз вареных яиц. Над велварцами потешалась вся Прага, и эти вареные яйца им поминают до сих пор. Еще один казус случился в городе Унгоште, откуда и вовсе вместо яиц отправили в Прагу творог и сыр. Так что Карлов мост — единственный в мире, возведенный не только из камня, но еще из яиц и унгоштского творога. Может быть, благодаря этому он и стоит уже шесть с половиной веков. Правда, когда в 2009 году во время ремонта моста провели специальные исследования, то выяснилось, что яйца в раствор не подмешивали. Это всего лишь легенда.

Среди преданий, связанных с Карловым мостом, есть очень трогательное — о святом Яне Непомуцком, а есть забавное и даже фривольное — о пленении короля Вацлава IV. Но прежде чем рассказывать читателям легенды об этих людях, сообщим им реальные факты. Ян из Непомук, викарий пражского архиепископа, в свое время пал жертвой склоки между светской и церковной властью, утвердив, против королевской воли, в должности некоего аббата. За это его пытали и замучили до смерти, а труп сунули в мешок и сбросили в реку с Карлова моста. Через три с половиной века иезуитам, искоренявшим в Чехии всякий след протестантской ереси, понадобился местный святой-католик, своего рода «противовес» Яну Гусу. Тут и вспомнили про викария Яна, сочинив подходящую легенду в духе Дюма: будто бы исповедовал он королеву, и ревнивый Вацлав пожелал узнать, в каких грехах признавалась викарию супруга, но тот тайну исповеди не нарушил, за что и был утоплен. Эта история, шитая белыми нитками, все же прижилась; Яна Непомуцкого канонизировали в 1729 году, он стал одним из святых покровителей Праги, и его изваяний в городе множество, в том числе и на Карловом мосту.

Другая история — о короле Вацлаве и прелестной банщице Сусанне. Этот самый Вацлав, непутевый сын великого отца, императора Карла, правивший Чехией в 1378–1419 годах, был капризен, расточителен и так винолюбив, что пьянство в конце концов свело его в могилу. С другой стороны, время ему выпало нелегкое: эпоха Яна Гуса, раскол церкви, междоусобицы и кровопролитные войны. Так или иначе, выражаясь современным языком, Вацлав запросам времени не соответствовал, был склонен то к припадкам ярости, то к полному бездействию и лени.

Если верить легенде, гуляка-король так надоел знатным панам и простым горожанам, что они, улучив момент, захватили монарха в плен и сунули в темницу в подвале Староместской ратуши. Там его величество просидел больше трех месяцев, томясь, отчаянно скучая и потея, так как лето стояло жаркое. Наконец испросил он у пленителей разрешения попариться в бане у Карлова моста, куда его и проводили под строгим караулом. Моется король, а стражи бдительность ослабили, решив, что голое величество от них не убежит. Дальше возникают разночтения: то ли мыла короля банщица Сусанна, оделяя его при том радостями любви, то ли Вацлав познакомился с красавицей уже позднее, когда, сбежав через окошко, случайно наткнулся на нее. Так ли, иначе, но Сусанна раздобыла лодку и сумела отвезти голого короля к его сторонникам. За это Вацлав одарил ее серебром (по другой версии — золотом) и дозволил банщикам и брадобреям, людям непочтенных, как тогда считалось, занятий, создать свой цех. Таким образом, король приравнял их ко всем прочим ремесленникам и даже даровал им свой герб — на золотом поле синее скрученное полотенце с зеленым попугаем посередине.

Если перейти мост и подняться к Лоретанской площади, мы снова окажемся в ауре темных легенд. Здесь с западной стороны стоит Чернинский дворец, а с восточной — знаменитая Лорета, монастырский комплекс, в который входит несколько строений, в том числе часовня с сокровищницей, заложенная еще в XVII веке. Перед дворцом в былые времена свершались казни, и в земле тут до сих пор сохранились кости и безголовые скелеты. Сам же дворец — место еще более ужасное. Помните Драгомиру, мать святого Вацлава, злодейку, сгубившую его бабушку Людмилу? Не думайте, что она осталась безнаказанной — даже земля отказалась упокоить такую грешницу! Перед дворцом с левой стороны много веков находилась яма, в которой якобы исчезла Драгомира вместе с каретой и лошадьми, когда пыталась покинуть Прагу, и все многочисленные попытки эту яму засыпать оказались тщетными. Это удалось лишь в конце XVIII столетия, когда, ввиду наступающего прогресса, дьявольские чары ослабели. Но, быть может, прогресс тут ни при чем, а главную роль сыграла истекающая из Лореты святость, подкрепленная чудесными предметами из лоретанской сокровищницы. Ведь в ней находятся дарохранительницы, усыпанные алмазами и жемчугами, и на самой ценной из них — шесть тысяч двести двадцать два бриллианта: ну как тут дьяволу устоять.

С холмом Пражского Града связана легенда о Святом Вацлаве и его винограднике. Случалось, что князь Вацлав, правитель набожный и добросердечный, сам доставлял бедным и недужным хлеб и дрова, причем делал это тайно, по ночам, не ради похвалы, а из христианского милосердия. В этих ночных вылазках сопровождал князя единственный слуга, верный Подивен. Под своим замком в Граде Вацлав насадил на склоне холма виноградник, чтобы делать из него церковное вино для причастия. Склон, где рос виноградник, назывался Опыш, и до сих пор есть в Праге переулок На Опыше, который соединяет Град со старой замковой лестницей.

Однажды ранним утром спешил князь с бурдюком вина в костел святых Козьмы и Дамиана, что был возведен его заботами. Место для костела Вацлав выбрал не очень веселое — возле поля смерти, где язычники когда-то поклонялись Моране, богине Зимы и Смерти. Была зима, стояла лютая стужа, и князь в сопровождении слуги пробирался по колено в снегу, а пронзительный ледяной ветер продувал путников до костей. Не выдержал Подивен и взмолился: «Господин мой, не дойти нам сегодня до костела! Ноги мои окоченели и отказываются мне служить… Не вернуться ли нам. » Но сказал ему святой князь: «Разве ты не готов принести Богу такую малую жертву? Наберись отваги, Подивен, и вспомни, сколько раз шагал Христос, пастырь наш, босым по острым камням и колючкам. Ступай в мои следы, и, может быть, дорога покажется тебе легче». Слуга так и сделал, пошел по следам князя Вацлава, которые блестели в снегу точно серебро. И случилось чудо: ноги Подивена вдруг согрелись, и стало ему так тепло, будто земля была не снегом укрыта, а усеяна весенними цветами.

А вот вам еще одна любопытная история про Карлов мост. Есть поблизости от него особое место, где в былые времена горожане топили неверных жен. Никакие памятники там не стоят, но это место друзья-студенты показали Михаилу Ахманову еще во время его первого визита в Прагу. И посетовали, что, хотя утопленниц было преизрядно, но на женскую верность это, увы, никак не повлияло — в смысле, в положительную сторону.

Если двигаться по Карлову мосту из Старого Города, то слева, возле Малой Страны, можно увидеть особую статую — рыцаря с мечом, к ногам которого прижался лев. Перед нами Роландов столп, который считается изображением славного Брунцвика, князя Чешской земли, личности абсолютно мифической, как и его отец, князь Жибржид, и в то же время очень известной и почитаемой. Сказание о Брунцвике, издавна очень популярное в Чехии, также приводится у Ирасека. Эту очаровательную историю, смесь восточных сказок, рыцарских романов и приключений в духе Одиссея, в которой, кстати, и объясняется, почему на гербе Чехии изображен лев, вы сможете полностью прочитать в Приложении.

Глава 9 Карл IV, император

Вернемся к нашим экскурсам в историю и напомним, что с гибелью юного короля Вацлава III прервался род Пршемысловичей по мужской линии. Впервые за четыре или пять столетий не нашлось ни брата, ни племянника, которые могли бы с полным основанием претендовать на чешскую корону, а главное, были бы любезны чешской знати. Правда, имелись у покойного Вацлава две сестры: старшая уже замужняя дама, а младшая, Элишка, еще гуляла в девицах. Впопыхах посадили паны на трон мужа старшей сестрицы, но быстро в нем разочаровались и решили, что осталась теперь у них одна последняя надежда — Элишка. Найти бы ей подходящего супруга, и будет в Чехии достойный король… А кто достойнее, кто лучше подходит, чем императорский сынок?

Императором в то время был Генрих VII из рода графов Люксембургских. Может показаться удивительным, что именно его, небогатого и не очень знатного, немецкие курфюрсты избрали владыкой империи, но так случалось не раз при выборах правителя. Сильные претенденты соперничали друг с другом, и потому трон и державу вручали персоне нейтральной и часто слабейшей. Такая традиция характерна для выборов римских пап и генеральных секретарей Политбюро — власть нередко доставалась самому дряхлому.

Так вот, у Генриха был сын, четырнадцатилетний Иоанн (по-чешски — Ян), вполне подходивший чехам в короли, а Элишке — в супруги (ей исполнилось восемнадцать, и она была прелестной девушкой). Их обвенчали, и Иоанн сел на трон Богемии. С возрастом он вошел в силу и поприжал чешских панов. Он оказался настоящим владыкой и великим рыцарем, сильным, отважным, щедрым и куртуазным, ибо воспитан был при французском дворе, но при всех своих достоинствах не терпел, когда ему противоречили, и в припадке ярости не отличал правого от виноватого. К счастью, страсть к рыцарским подвигам постоянно гнала его прочь из Чешского королевства, служившего Иоанну кубышкой с золотом, столь необходимым для его военных авантюр. Он часто покидал свою королеву ради славных деяний в иных странах и землях, но супружеский долг исполнял с превеликой охотой, как и положено рыцарю.

Будущий император Карл (при крещении он получил чешское имя Вацлав), старший сын королевской четы, родился 14 мая 1316 года в Праге. Очевидно, это случилось в доме «У каменного колокола» на Староместской площади, так как кремль в Пражском Граде после пожаров обветшал и был неподходящим местом для королевской резиденции.

Прошло три года, Иоанн охладел к Элишке и начал подозревать, что она стакнулась со строптивой чешской знатью, чтобы супруга изгнать, на трон усадить малолетнего Вацлава-Карла и сделаться при нем регентшей. Скорее всего, то были пустые домыслы, но Иоанн действовал решительно: разлучил трехлетнего сына с матерью, отправил его в замок Локет, а затем — в замок Кршивоклат, где мальчик фактически находился в заключении. Элишке и младшим детям был определен для жительства замок Мнелник.

В 1323 году Иоанн вызвал сына в Париж (где в то время и сам обретался), ко двору французского короля Карла IV Красивого. Здесь мальчик из Вацлава стал Карлом, а затем его сочетали браком с принцессой Бланкой Валуа и в ближайшие восемь лет воспитывали в духе французского рыцарства. Он получил прекрасное образование, знал латынь, французский, немецкий, итальянский языки, но и чешский не забыл. Ему исполнилось пятнадцать, когда Иоанн, решивший, что сын уже достаточно взрослый, послал его в качестве своего представителя в Северную Италию, где у Люксембургского дома имелись как владения, так и политические интересы. Разумеется, Карл еще не был тем искушенным дипломатом, каким сделался в грядущие годы, так что дела с коварными итальянцами пошли не очень хорошо. Случился весьма неприятный эпизод, когда в Павии отравили его воинов, а сам юный принц чудом избежал смерти, задержавшись на богослужении. Вскоре был обнаружен подозрительный незнакомец: его схватили, жестоко пытали, и он сознался, что подсыпал яд по наущению семьи миланских патрициев. Первый бой, в котором подтвердилась рыцарская выучка Карла, тоже произошел в Италии, в ноябре 1332 года, во время осады замка Сан-Феличе. Так что хотя юному принцу так и не удалось привести итальянцев к покорности, однако опыта он набрался предостаточно.

Иоанн, убедившись в лояльности сына, наконец решил доверить своему отпрыску управление Чехией, одновременно пожаловав ему титул маркграфа моравского. Осенью 1333 года Вацлав-Карл возвращается в Прагу, в свой родной город, который через два с небольшим десятилетия сделает столицей империи. Многое, очень многое он унаследовал от отца, искусного военачальника и политика, однако два качества были характерны лишь для самого Карла: мудрость в государственных делах и неизменная любовь к родной Чехии. Хотя по крови он был наполовину — чех, наполовину — немец, однако по своим деяниям — больше чех, и потому его помнят и почитают в этой стране вот уже шесть с половиной столетий. Нельзя говорить о Праге, не рассказав о Карле; так прочно впечатано его имя в каменную плоть города, что отделить их друг от друга уже невозможно. Вот он в возрасте семнадцати лет снова оказывается в Праге, в родной Чехии, которую покинул ребенком; он пока еще не король, но уже правитель королевства…

И с чего же Карл начал. Он первым делом поприжал своевольную знать и постарался укрепить, как мы бы сейчас сказали, экономику и финансы изрядно обнищавшего королевства. А обнищало оно по той причине, что Иоанн выкачивал из страны немало золота и серебра. Ему не нравились заботы Карла о чешской «дойной корове», и в результате между отцом и сыном начались трения, однако до открытой конфронтации дело не дошло. Иоанн старел и в последние годы жизни лишился зрения, так что приходилось ему все больше полагаться на сына. А тот тратил немалые средства, чтобы возвеличить Чехию и ее столицу: начал строительство королевской резиденции в Граде, велел изготовить новую корону чешских владык, заложил множество церквей и храмов, поручив работы как местным, так и чужеземным мастерам. Пьер Роже де Бофор, парижский учитель и наставник юного Вацлава-Карла, стал со временем папой Климентом VI и очень благоволил будущему чешскому королю и императору Священной Римской империи. Пользуясь этим, Карл добился, чтобы епископом, главой чешской церкви, избрали Арношта из Пардубиц, его преданного сторонника, а затем Карлу удалось и вовсе сделать пражское епископство архиепископством. В связи с таким повышением статуса было решено возвести кафедральный собор святого Вита. Был принят проект, созданный французским архитектором Матиасом из Арраса, и в 1344 году началось строительство.

Прага росла и хорошела, богатство чешских земель постепенно восстанавливалось, а вот на западе, во Франции, дела шли плохо — там бушевала война. Самая крупная катастрофа пришлась на 1346 год: в битве при Креси англичане разгромили французскую армию. Можно сказать, что войско благородных рыцарей пало, побежденное простолюдинами; броня, меч и копье склонились перед английским луком. В том сражении участвовал и великий рыцарь Иоанн, пятидесятилетний король Чехии, получивший к тому времени прозвище Слепой. Согласно преданию, он, направляемый двумя оруженосцами, ринулся в бой и погиб от смертельной раны. Вацлав-Карл тоже бился на стороне французов и тоже был ранен, но, к счастью для Чехии, легко.

Итак, после гибели отца, Карл становится в 1347 году полноправным чешским монархом, а восемь лет спустя его избирают императором Священной Римской империи. Был у него еще один титул, приобретенный даже раньше чешского, еще в 1346 году, — король Германии — титул пышный, но сомнительный, ибо на такую честь имелись и другие претенденты. Не столь уж это важно; для нас Карл навсегда останется императором и чешским королем.

Начало его царствования пришлось на времена поистине гибельные: в 1349–1351 годах разразилась пандемия чумы. «Черная смерть» вовсю гуляла по Европе и унесла в сотни раз больше жизней, чем все кровопролитные битвы между англичанами и французами. Тем удивительнее свершения Карла — ведь именно в этот период в Праге разворачивается такое строительство, какого город прежде не ведал. У Ирасека описано, как однажды Карл призвал в свой дворец в Граде высших сановников королевства, и после ужина они вышли на балкон, чтобы полюбоваться спящим городом:

«Прага дремала в летней ночи. Серебристый лунный свет пронизывал город, провалы улиц заливали глубокие тени. В волшебном ночном сиянии угадывались стены и крыши высоких домов, храмов и башен, блестели окна зданий, неясно маячили мягкие очертания деревьев в садах и на островах. Все пребывало в глубоком покое и тишине, только гулко шумела вода у речных плотин.

Король и придворные, зачарованные этой красотой, вглядывались в светлый сумрак лунной ночи. Их взоры скользили по склонам окутанного серой дымкой Петршина, по Малому Городу, расстилавшемуся прямо перед ними; они видели его озаренные луной пространства, любовались дворцом архиепископа у реки, блеском золоченой кровли его сторожевой башни, а затем их взгляды устремлялись через ветхий мост по ту сторону реки, которая искрилась серебром, и дальше по всей Праге, к Еврейскому и Старому Городу, окруженному стенами и бастионами, к башням и храмам, что возносились в ночные небеса, и еще дальше, туда, где таились во тьме дома и улицы и все тонуло в густой ночной тьме. И видели они широкие просторы за Старым Городом, где белел костел Святого Лазаря, где гордо высился уединенный храм Святого Петра на Здерасском холме, где дремало село Опатовице, где в светлом полумраке стоял в деревне Рыбник собор Святого Штепана, а еще дальше — храм Святого Яна на Боиште. Щедро и вольно разливался свет луны по садам, лугам и дремлющим полям, по холмам, одетым виноградниками, тающими в светлой мгле.

Все молча наслаждались чарующей картиной, что предстала перед ними. Наконец король, взволнованный этой красотой, промолвил:

— Как прекрасна моя земля! В ней моя радость и счастье, она — мой бесценный сад среди полей, и в этом саду наилюбимейший уголок — моя Прага! Есть ли что-то в мире краше ее?

В глазах короля сиял восторг.

— Прекрасный город! — воскликнул Арношт из Пардубиц. — И счастливейший, как завещал наш святой князь Вацлав. А теперь, государь, вашей любовью и заботой он станет еще прекраснее. Так сбываются вещие слова праматери вашей княгини Либуши: растет Прага в величии и славе, ей кланяются князья и короли, честь и хвала ей во всем мире, и сила ее будет и дальше крепнуть и расти.

— Как хотел бы я с помощью Божией умножить ее величие! — искренне промолвил король. — Надеюсь на это и уповаю.

И тут обратился его взгляд на старого ученого астролога, который задумчиво глядел перед собой.

— Скажи, мудрец, разве не будет прекрасной и великой судьба этого города? Почему же ты мрачен? Отвечай!

Опустил голову астролог.

— Ваше королевское величество, не требуйте от меня ответа о том, что пророчат небеса.

— Но говори же! — настаивал король. — Хочу услышать, что предвещают звезды!

— Это печальная весть, мой государь.

— Я хочу ее услышать! Говори!

И тогда сказал звездочет королю и придворным:

— Ведомо мне из небесных знамений, что Малый Город будет уничтожен огнем в великом пожаре, а Старый Город погибнет от страшного наводнения. Погибнет все! Не останется камня на камне.

Придворные испуганно обратили взоры на короля. Тот пребывал в задумчивости и печали, но, как сказывают, вдруг повернулся к городу, взмахнул рукой и молвил:

— Нет, не погибнет моя Прага! Выживет и будет стоять! И если суждено Старому и Малому Городу разрушиться, мы воздвигнем новый город! Мы построим его вон там! Там, смотрите же, там будет новая великая Прага!

Он показывал на просторы за Старым Городом, туда, где на обширной возвышенности возле селений Рыбник и Опатовице лежали сады и поля.

У всех просветлели лица, и мудрый архиепископ, выразив чувства вельмож и придворных, внимавших своему королю, произнес:

— да благословит Бог ваше величество!

Как решил государь Карл IV, так и сделал. Немедленно начались приготовления к закладке нового города. Сам король определил его размеры, границы и места для укреплений, сам заложил первые камни в основание стен, сам присутствовал при разметке улиц, уточнял, где будут торжища и площади. Много раз встречался он с работниками, давал им указания, приезжал взглянуть, как продвигается дело, говорил то с каменщиком, то с кровельщиком, расспрашивал каждого о работе, советовался с мастерами, одаривал их подарками. И радовался государь тому, что дела идут хорошо и строительство города успешно продолжается».

Так, если верить преданию, начинался Новый Город. Согласно же историческим источникам, это произошло в 1348 году, и в тот же год, 7 апреля, был основан Каролинум, первый в Центральной Европе университет с четырьмя факультетами: юридическим, теологическим, медицинским и свободных искусств. Но это еще не все — летом король заложил первый камень замка Карлштейн, мощной крепости в двадцати восьми километрах от Праги. Замок предназначался для хранения драгоценной чешской короны и других сокровищ: по легенде, ни одна женщина, кроме королевы, не могла в него войти (в действительности запрет касался лишь часовни, в которой были спрятаны предназначенные для коронации регалии).

Много лет велись работы по сооружению кафедрального собора святого Вита, главного святилища страны; после смерти Матиаса из Арраса в 1356 году их продолжил другой гениальный архитектор — Петр Парлерж. Под его же главенством в 1357 году было начато строительство нового каменного моста, который в те годы так и назывался — Каменный, а со временем стал Карловым. В 1365 году в Старом Городе, на месте небольшой романской церкви, был заложен костел в готическом стиле — храм девы Марии перед Тыном. Впоследствии он сделается главным городским собором, а спустя половину века — одним из центров гуситского движения. Активно застраивается Новый Город с его огромной площадью, которая в будущем получит имя святого Вацлава, а сейчас, в XIV веке, это конный рынок. В промежутках между всеми этими делами король успел основать несколько городов, включая и Карлсбад (или Карловы Вары) — знаменитый курорт с целебными источниками. Карл сделал для Праги стократ больше, чем его отец Иоанн, у которого, собственно, имелась одна-единственная заслуга: он разрешил жителям Старого Города обзавестись ратушей, но только за счет доходов за выпитое вино и пиво (именно на эти деньги ратуша и была построена в 1338 году).

Подобная активность Карла в строительстве и развитии искусств еще более восхищает, если вспомнить, сколь тяжкая потеря его постигла: 1 августа 1348 года скончалась королева Бланка. Причина ее смерти долгое время была неизвестна, и только в XX веке выяснили, что Бланка умерла от туберкулеза. Для Карла она навсегда осталась первой и самой любимой супругой, король вспоминал Бланку до конца жизни, хотя она подарила ему только двух дочерей. Три последующих брака императора больше походили на сделки, заключенные по холодному расчету. В 1349 году Карл женился на Анне Пфальцкой, родившей ему долгожданного сына, но мать и ребенок вскоре скончались (сын в 1351, а жена в 1353 году). Следующий брак, с юной красавицей Анной Швайдницкой из польской королевской династии Пястов, тоже был недолгим — Анна принесла дочь и сына и в 1362 году умерла при третьих родах (будучи моложе супруга на двадцать три года). В четвертый раз Карл женился в 1363 году на Елизавете (Элишке, или Альжбете Померанской), шестнадцатилетней дочери герцога Померанско-Старгородского. С ней император и прожил до самой смерти. Елизавета оказалась женщиной крепкой, родила двух дочерей и четырех сыновей, нрав имела решительный и, если верить легендам, обладала такой физической силой, что гнула руками подковы. Вацлав, старший сын Карла от Анны Швайдницкой, и стал впоследствии тем самым беспутным монархом Вацлавом IV, разбазарившим отцовское наследие, о котором мы уже упоминали. Что касается остальных сыновей Карла, то они женились на дочерях властительных особ, расселись по королевским и герцогским тронам, и каждый такой брак укреплял политическое влияние их родителя.

Нужно заметить, что хотя в делах государственных Карл отдавал предпочтение не войнам, а дипломатии, замышляя хитроумные интриги и заключая брачные союзы, однако его страстью, по крайней мере в молодости, были рыцарские искусства. Крепкий, рослый (согласно антропометрическим исследованиям скелета, рост Карла составлял 173 см, так что в XIV веке он мог считаться высоким мужчиной), прекрасно обученный боец, он обожал турниры, участвуя в них временами инкогнито. Такие его привычки очень порицались папой Климентом как несовместимые с королевским достоинством, однако вплоть до 1350 года император продолжал свои эскапады. В тот год его постигла тяжелая болезнь: руки и ноги были парализованы, и ходил слух, что короля отравили. На самом деле очередные рыцарские игрища закончились для Карла неудачей — его сбили с коня, и в результате падения он сломал челюсть, повредил позвоночник и, вероятно, горло, пережатое ремнем шлема. Со временем переломы зажили, способность двигаться вернулась, но король лишился прежней осанки и уже не мог участвовать в турнирах из-за полученных травм. Есть косвенные свидетельства того, что справиться с недугом было непросто: так, внезапное увлечение Карла резьбой по дереву и плетением корзин объясняется, скорее всего, тем, что врачи рекомендовали ему для восстановления подвижности рук и пальцев именно эти занятия. Другой страстью Карла было коллекционирование священных реликвий, которые он привозил в Прагу из всех своих странствий и походов. Среди этого собрания костей, волос, засушенных пальцев и прочих раритетов имеются явные подделки, но нет сомнений, что Карл, человек искренне верующий, полагал, что мощи святых защитят Прагу и всю страну от ужасов морового поветрия.

Карл IV скончался 29 ноября 1378 года, в возрасте шестидесяти двух лет, от воспаления легких, и был упокоен в королевской усыпальнице храма святого Вита. Памятник императору Священной Римской империи и чешскому королю Карлу IV украшает с 1848 года площадь Крестоносцев; этот монумент из железа был заказан Карловым университетом к памятной дате — пятисотлетию со дня его основания. У ног короля запечатлены его верные сановники: Арношт из Пардубиц, Матиас из Арраса, Ян Очек из Влашима и Бенеш из Коловрат. Правда, похоже на памятник Екатерине II в Петербурге? Там русская государыня тоже стоит в окружении Потемкина, Суворова и других своих вельмож.

Разумеется, в действительности король и император Карл не был тем идеальным монархом, неизменно мудрым, добрым и миролюбивым, каким его рисуют возникшие вскоре после его смерти предания. Ловкий политик, искушенный дипломат, он добивался своих целей любыми способами, и многие из них показались бы нам бесчестными, коварными и весьма жестокими. Но он бесспорно сделал Прагу жемчужиной Европы, он покровительствовал искусствам и наукам, и еще он был благочестив — в страшные годы, когда в Европе бушевала «Черная смерть», Карл IV защищал свой народ как мог: возводил храмы, собирал святые мощи и сам искренне, от всей души молился.

И за это ему можно простить многое.

Глава 10 Рассказывает Михаил Ахманов: 1986 год, второй визит в Прагу

Девятнадцать лет — огромный срок; время, за которое юноша становится мужчиной. Эти годы вместили многие радости и печали. Я и моя жена закончили аспирантуру, защитили диссертации, нашли работу, у нас родился сын, умерла моя мать… Сын был уже подростком, жена — доцентом вуза, а я трудился в Институте научного приборостроения НПО «Буревестник», заведовал лабораторией, создававшей программное обеспечение рентгеновских спектрометров и дифрактометров. Прага оставалась одним из самых ярких, самых светлых моих воспоминаний, но о поездках за рубеж мы даже не думали: с рождением сына нам удалось купить кооперативную квартиру, и заботы о ребенке, жилище, пропитании и прочие бытовые мелочи поглощали все наши средства. Но вот случилось так, что жене предложили путевку в ГДР и Чехословакию, по четыре дня в каждой стране; мы поднатужились с финансами, оплатили свой вояж, прошли унизительные допросы в парткомах и райкомах и начали собирать чемоданы.

Но не тут-то было! Недели за три до отъезда я получил повестку из военкомата — меня призывали на двухмесячные сборы, насколько помнится, в Североморск. Поясню, что интеллигенция в Советском Союзе, малоуважаемая «прослойка» общества, несла различные трудовые повинности: время от времени ее представителей посылали в колхозы, на стройки, на овощные базы, где тогда вполне можно было встретить почтенных профессоров, перебирающих гнилую картошку. Кроме этого, на мужчин призывного возраста падала еще одна нагрузка: воинские сборы, «с отрывом» и «без отрыва» от работы. В первом случае нас обряжали в солдатскую форму и отправляли в какую-нибудь часть, где офицерам запаса предстояло жить в казарме, маршировать строем и знакомиться с новой боевой техникой. Занятия не очень увлекательные, и потому народ слушал инструкторов вполуха, бегал в самоволку, травил байки и нередко пил до посинения. Сборы «без отрыва» были еще хуже: это означало, что после работы нужно ехать в военную академию на лекции. С учетом дороги рабочий день составлял шестнадцать часов — бремя практически непосильное, и на лекциях большинство из нас спали. Я много раз проходил сборы в обоих вариантах и могу сказать, что толку от них не было никакого. Офицер лишь тогда является офицером, когда его уважают, когда он не только знает технику, но и умеет командовать, когда он стоит перед подчиненными в офицерской форме, а не в жалких обносках. А нас в армии не уважали и презрительно именовали «партизанами».

Я обратился в военкомат с просьбой перенести мне сборы на два месяца: как-никак, путевка оплачена, парткомы-райкомы пройдены, отпуск оформлен; кроме того, я уже не мальчишка, а солидный мужчина, завлабораторией, и я никогда не манкировал сборами — последние, «без отрыва», прошел всего полгода назад. Но такие мелочи военкоматских служак не интересовали, им нужно было выполнить разнарядку. Долг перед Родиной прежде всего, и никаких переносов!

Отец, узнав о нашем бедственном положении, сказал: «Я тебя выручу». Затем он облачился в свою парадную форму, со всеми медалями и орденами, и отправился к райвоенкому просить об отсрочке для сына. Похоже, он искренне считал, что ему, ветерану войны, полковнику, прослужившему в армии сорок лет, в таком пустяке не откажут. Результат оказался печальным — военком выгнал его из кабинета, и у отца чуть не случился сердечный приступ.

Мы с женой сидели на чемоданах в полном унынии, но все же я решил оформить последний документ, необходимый для поездки — справку из поликлиники. Сдал анализы, обошел врачей, и через день-другой отправился к участковому терапевту за справкой. Это была очень милая женщина, давно знакомая с моей семьей: наши дети учились в одном классе. Я застал ее с моими анализами в руках, чуть ли не плачущей. «У вас сахарный диабет, неизлечимая болезнь», — промолвила она и отправила меня к эндокринологу. Диагноз подтвердился. Не могу сказать, что я был сильно напуган — тогда, четверть века назад, я ничего не знал о диабете. Первая мысль была такой: даешь Берлин и Прагу!

В очередной раз я посетил военкомат, доложил о своей болезни и предъявил справку. Ее разглядывали с подозрением, даже намекнули, что я эту справку, видимо, купил, а потому меня направят на воинскую медкомиссию. И ведь направили. Доставили мою медицинскую карту из поликлиники — специальным курьером, в опечатанном виде, — и провели обследование заново. Убедившись, что я не симулянт, освободили от сборов окончательно и навсегда. И стал я хоть и диабетиком, но зато свободным человеком. Отчасти свободным — на овощебазу ездить пришлось все равно. Ну, овощебаза — это святое.

К чему я об этом рассказал? Да к тому, чтобы вы понимали, в каком состоянии я вторично свиделся с Прагой. Пиво пить нельзя, кнедлики есть нельзя, черный хлеб — строго по норме, и только капусту — без ограничений… Но это беда небольшая, гораздо хуже было эмоциональное потрясение, которое я тогда испытал. И потрясла меня не внезапная болезнь, а осознание факта: я, ученый-физик, в своей стране — никто. И мой отец, ветеран и военный врач, лечивший больных половину века, — тоже никто. Конечно, я и прежде об этом догадывался: перешагнув порог сорокалетия и поднабравшись опыта, я давно избавился от наивности. Но в зрелости еще тяжелее понимать справедливость нашей пословицы: без бумажки ты букашка.

Мы прилетели в Берлин, провели там три дня, а затем, тоже по воздуху, перебрались в Прагу, поселились в гостинице и, устав с дороги, заснули. Утром 16 июля я пробудился в отеле «Флора», что на Виноградах, и в некотором ошеломлении оглядел наши апартаменты. То была огромная комната, совсем непохожая на стандартный номер в немецкой гостинице: потолок выше трех метров; мебель отнюдь не новая, зато причудливая, с резьбой и всякими завитушками; в углу, за ширмой — чугунная ванна, в которой мог искупаться бегемот. Все выглядело основательным, капитальным, рассчитанным на увесистых мужчин с пивными животами и дам такой же комплекции.

Я подошел к окну. За ним возвышались леса и перекликались рабочие — гостиницу ремонтировали. Говор работников был явно не чешский и показался мне больше похожим на украинскую и русскую речь. Тут один из мастеров подошел поближе, и мы разговорились — не могу сказать, на каком языке, но понимали друг друга отлично. Это оказались югославы, возможно, сербы; мастер жаловался, что дома работы нет, а значит, нет и денег: приходится ездить в Германию и Чехословакию.

— Почему не в СССР? — поинтересовался я.

— Кто нас туда пустит. — ответил рабочий и добавил, что с советскими рублями в Югославии не проживешь.

Наверное, так оно и было, но, поменяв свои рубли на кроны, мы ощутили себя богачами. За рубль давали десять крон, а в те времена проезд на городском транспорте стоил крону, за триста крон можно было купить отличные кроссовки, а за двадцать-тридцать — дефицитную книгу на русском языке. Обувь в Чехии сейчас по-прежнему хорошая и довольно дешевая, чего не скажешь о книгах: в 2010 году я увидел в Карловых Варах одно из своих пособий для диабетиков, и цена ему была восемьсот крон.

В тот день, когда я познакомился с мастером-югославом, нас повели в Пражский Град, потом к ратуше на Староместскую площадь, к Пороховой башне и по другим местам обычного туристского маршрута. Не могу сказать: «Мы пошли» — нас именно «вели», так как советских туристов водили непременно группами, и в каждой обязательно имелся куратор, следивший, чтобы никто не отставал, не общался с местной публикой и спрашивал у гида не о ценах на колбасу, а о нетленном: например, где находится Музей Ленина и с какого балкона выступал Клемент Готвальд. У нас тоже имелась дама-куратор, так что впечатления этого дня были изрядно подпорчены. Сравнивая нынешнюю поездку с первой, я чувствовал себя стреноженной лошадью, косился на всякие чудеса, мимо которых мы проходили скорым шагом, вздыхал и вспоминал друга Тонду. Гиды что-то говорили, но Прага молчала, не желая возобновить нашу прежнюю любовь. И невольно подумалось мне: та ли это Прага. Хочет ли видеть меня этот город. Или разделили нас навек проклятые годы оккупации.

В тот момент я почувствовал себя без вины виноватым. Сам угнетенный в своей родной стране, здесь я был как бы угнетателем…

На другой день нам предстояла экскурсия в Карловы Вары, но я отказался от поездки. Прежде я в Карловых Варах не бывал, и ничего меня с этим городом не связывало, а Прага с ее летними ароматами манила куда больше, напоминая о молодости. Так что я дождался, когда наша группа сядет в автобус, помахал рукой жене и, свободный как птица, направился вниз по Виноградской улице. До центра было три остановки на метро или двадцать минут на своих двоих.

Я шел, глазея по сторонам: тут, на Виноградах, находилась масса мелких магазинчиков, где продавали ткани, шторы, обувь, косметику, хозяйственные и электротовары. В их витринах отражалось солнце, заставляя сверкать полированные чайники и кастрюли, добавляя яркости к расцветкам шелков и пестроте упаковок. День выдался погожий, как раз для прогулок, и вскоре я добрался до Вацлавской площади и встал у памятника, чтобы полюбоваться Национальным музеем. Своим куполом и расходящимися крыльями он напоминал Казанский собор в Петербурге, и так же, как шумел Невский за сквериком у собора, здесь шумела и бурлила главная площадь чешской столицы. Собственно, это даже не площадь, а широкий бульвар длиною в три четверти километра, похожий, как утверждают путеводители, на парижские. Не знаю, в Париже я не был, но с Невским определенно имелось нечто общее: здания конца XIX — начала XX веков, украшенные колоннами и балконами, лепниной и венецианскими окнами, арками, портиками и башенками. Зелени, правда, больше, а транспорта меньше, зато, увеличивая сходство, тут и там универмаги и отели, кафе, кинотеатры, рестораны, — все самое шикарное и дорогое, чем только может соблазнить столичный город. Иногда сходство прослеживалось даже в названиях: здесь — отель «Европа», у нас — гостиница «Европейская», а к ним, как зеркальное отражение питерского в пражском — центральный гастроном, «Дом моды», сувенирные лавочки и остальное в том же роде.

То был фасад, скрывавший прошлое, те бурные и трагические события, что некогда случались здесь: столкновение чешских патриотов с австрийскими войсками в 1848 году, манифестация 1939 года против захвата Чехословакии фашистами, самосожжение Яна Палаха… Палах, пражский студент, был почти моим одногодком. Он добровольно поджег себя на этой площади, перед статуей святого Вацлава, 16 января 1969 года, а три дня спустя скончался в больнице от несовместимых с жизнью ожогов: советские танки вошли в его страну, его Прагу, и он выразил свой протест в самой страшной, самой мученической форме. Царившие здесь мир и красота были декорацией, за которой таились боль и кровь, горечь и пепел…

Я покинул памятник и площадь. Я шел к той Праге, которая не знала танков и самолетов, и хоть случались в ней кровавые драмы и побоища, но, за давностью лет, они уже стали историей. Возможно, историей, имевшей отношение ко мне, но весьма и весьма отдаленное: не исключено, что в свое время мои предки жили в Праге и, после очередного еврейского погрома, перебрались в Белоруссию, а уж оттуда — в Петербург. Но если такое и могло случиться, то лет триста или четыреста назад, и мне об этом ничего не ведомо.

Я шел к Карлову мосту, центру пражской ойкумены. Я двигался в лабиринте улочек, их названия скользили предо мной: На Мустку, Гавелска, Мелантрихова, Главсова, Карлова… Помню, что шел уверенно, и, как мне тогда казалось, кратчайшим путем.

Открылась маленькая площадь Крестоносцев с памятником Карлу IV, и за ней — мощная Староместская мостовая башня, ворота, что ведут на мост с правого берега. Я миновал их, остановился у бронзового Распятия и почувствовал: что-то изменилось. Вроде бы все выглядело как вчера: текла река, сияло солнце, и с моста можно было рассмотреть городские холмы и набережные, зелень садов на склонах Града, шпили кафедрального собора Святого Вита, красные крыши домов Малой Страны и другие мосты, выше и ниже по течению. Но что-то явно изменилось. Я опять был в Праге моей юности, и она меня узнала, простила и приняла. Я был свободен, и ничей бдительный взор не буравил мне спину; в многолюдной толпе я остался с Прагой один на один, как с любимой женщиной, когда она ждет поцелуя и нежного слова. Мне чудилось, что я прежний студент, что время повернуло вспять, и что сейчас из-под остроконечной арки Староместской башни появится Тонда, подойдет ко мне и скажет: «Мишка, ты стоишь тут уже три часа. День жаркий, пора бы и пива выпить».

Мой совет тем, кто держит в руках эту книгу, тем, кто когда-нибудь окажется в Праге, на Карловом мосту: заткните уши, не слушайте вашего гида! Он сообщит, что ширина моста десять метров, а длина — пятьсот шестнадцать, что начали строить мост при императоре Карле, а закончили при его сыне Вацлаве. Еще поведает, что украшать мост статуями принялись с семнадцатого века, и теперь этих изваяний ровно тридцать: одни подлинные, другие — копии, и самым первым, примерно в 1650 году, воздвигли Распятие. Гид назовет архитектора Петра Парлержа, руководившего строительством моста, и скульпторов разных школ, трудившихся над статуями без малого три века: Якоба Брокофа и его сыновей Михала Йозефа и Фердинанда Максимилиана, Матиаса Брауна, Матиаса Якела и последнего из мастеров Карела Дворжака, творца скульптурной группы Кирилла и Мефодия (изваяние установили в 1938 году, вместо статуи не очень популярного в Чехии иезуита Игнатия Лойолы). Вам также перечислят изображенных скульпторами святых: святого Августина и святого Норберта, святого Христофора и святого Антония Падуанского, чешских святых — князя Вацлава и княгиню Людмилу, а также сомнительного святого Яна Непомуцкого (но Яна Гуса, этого истинного святого, среди них не будет).

Гид расскажет вам все это, и я спрошу: ну и что? Подобную информацию легко извлечь из книг и видеофильмов, но главное — не это, главное — впечатление. Отойдите в сторонку, взгляните на мост, прогуляйтесь по нему и ощутите ту сказочную атмосферу, что создают река, ароматный воздух, виды города и три десятка статуй. Так ли важно, кто и когда их установил, кого они изображают? Целостная картина впечатляет гораздо сильнее, и ни к чему мелкие подробности; здесь, на мосту, вы можете реально погрузиться в прошлое, почувствовать то, что стоит за каждым из нас: ощутить генетическую память многих поколений предков, чья жизнь была суровой, часто голодной и очень короткой. Однако они продолжали род человеческий, трудились и создавали красоту, пришедшую к нам словно послание из минувшего, как знак того, в чем заключается предназначение людское. Не в этом ли смысл Карлова моста и других подобных мест?

Возможны ли иные трактовки? Да, разумеется. Сам мост — символ имперского статуса чешской столицы, а изваяния — символ ее унижения. Большей частью они создавались по заказу и на средства иезуитов, доминиканцев, августинцев и прочих радетелей из католических орденов, искоренявших в Чехии протестантско-гуситскую ересь. Чехия в те времена была не свободной страной, а славянским придатком Австрийской империи, и статуи святых, в основном, не чешских, символизировали ее подчиненность католикам Габсбургам. Так что изваяния, установленные на мосту, который старше их на триста лет и создан в эпоху величия Праги, можно трактовать в определенном идеологическом смысле. Но и его нельзя втиснуть в бинарные рамки «победа — поражение», ибо галерея святых многозначна; если проследить, при каких обстоятельствах появлялись те или иные памятники, становится ясной их связь с политикой, будь то мрачное время реакции и гонений или сравнительно либеральная эпоха, когда Габсбурги предпринимали попытки умиротворить своих славянских подданных.

Разумеется, тогда, оказавшись в этом святилище над водами Влтавы, я не думал обо всех этих сложных символах и знаках. Я старался увидеть нечто новое в памятном мне пейзаже: не потому, что изменились Карлов мост и Прага, а по той причине, что я сам стал другим. Юность, увы, не воротишь, и девятнадцать лет — изрядный срок…

Я родился в послеблокадном Ленинграде в семье военного врача, и мы, как и Владо со своими родителями, буквально «жили на чемоданах», нигде не задерживаясь надолго. Кольский полуостров, Киев, Феодосия, Ялта и другие крымские городки, Калуга, Смоленск… Отец служил в военных госпиталях, в каждом по три-четыре года; если умножить этот срок на семь-восемь мест службы, как раз и получится вся жизнь офицера. Мать болела туберкулезом, обычным в те послевоенные годы недугом, и, когда ей становилось особенно плохо, меня отправляли к бабушке в Ленинград. Так я и мотался между Ленинградом и местом очередной службы отца, что наделило меня привычкой к странствиям. Повзрослев, я ей не изменил и охотно ездил всюду, куда требовала работа. А поводы для этого возникали нередко — наш институт снабжал рентгеновской аппаратурой науку и промышленность огромной страны. Я видел Норильск и Владивосток, Алма-Ату и Ташкент, Львов и Таллин, города Сибири и Урала, Поволжья, Украины и Юга России. Ни один из них не был похож на Прагу, даже Таллин и Львов, где сохранились старинные кварталы с узкими улочками, средневековая готика, башни, замки и соборы. И дело не в том, что в чешской столице таких диковин много больше — в Праге старина жива и настолько сильна, что диктует стиль всему городу. В Таллине и Львове крохотные аналоги Старого Города окружены и подавлены индустриальными пейзажами, они подобны мавзолеям, в которых хранятся кости и черепа былых владык. И к тому же там в любой день этот прах могли выбросить — ведь мне доводилось бывать в советском Таллине и советском Львове, а в те времена любую церковь, любую древность запросто сносили по воле партийных чиновников. Собственно, та же картина и сейчас наблюдается в Москве, Петербурге и других российских городах; партия уже другая, а чиновники — прежние.

Я стоял на Карловом мосту, зная, что завтра распрощаюсь с Прагой, и утешался мыслью о том, что редкие свидания лишь подогревают любовь. Вояж за пределы Союза являлся для нас с женой редкостью, настоящей экзотикой; в зарубежные командировки меня не посылали, и я был совершенно уверен, что в ближайшие двадцать лет увижу Прагу только в сладких снах. И думалось мне, что снова я встречусь с чешской столицей разве что на пенсии.

К счастью, я ошибался.

Глава 11 Немного истории. Великие бунтовщики

Люди — листья на древе истории, что опадают с приходом осени, а города — ветви, ибо живут они дольше людей. Но происходящее с людьми и городами нельзя понять вне контекста мировых событий, определяющих их судьбы, так что мы, повествуя о Праге, должны коснуться и более широких тем — таких, например, как христианство и история его расколов. Самый грандиозный раскол, на римско-католическую и православную конфессии, случился в 1054 году, однако он был не последним, особенно для западной церкви, подчинявшейся папе римскому. Следующий совпал по времени со смертью императора Карла IV в 1378 году и воцарением на чешском престоле его сына Вацлава IV. На западе Европы тогда шла Столетняя война, люди умирали от чумы, по дорогам бродили шайки разбойников, бунтовали крестьяне, и теперь к этим бедствиям добавилось еще одно: святых понтификов, возглавлявших единую прежде католическую церковь, стало двое, а потом и трое. Один папа сидел в Риме, другой — в Авиньоне, третий — в Пизе, и у каждого были свои сторонники, каждый предавал анафеме конкурентов и тянул одеяло в свою сторону. Мы не станем вдаваться в объяснение причин такой ситуации, ибо это выходит за рамки нашей книги, но нетрудно понять, каковы оказались последствия: авторитет папы как непогрешимого судьи и религиозного лидера пошатнулся, устои Церкви дрогнули, а ее служители, начиная с самих пап, предались мирским порокам — прежде всего, стяжанию власти, земель и богатств. Наступила эпоха великого брожения умов, и длилась она с 1378 по 1414 год, до созыва Вселенского собора в Констанце.

В такую вот непростую эпоху пришлось править потомкам Карла IV, королям Люксембургского дома. Их было двое: старший Вацлав и младший Сигизмунд (матери их были соответственно третьей и четвертой супругами императора Карла); имелись и другие сыновья, однако не вышедшие в короли. Вацлав, взошедший на трон совсем еще юным в том же 1378 году, отцовской мудрости, увы, не унаследовал. Он царствовал четыре десятилетия, был дважды женат и умер бездетным в 1419 году. Сигизмунду же, королю венгерскому, от отца досталось больше: хитрый изворотливый ум и склонность к политическим интригам. Он прожил почти семьдесят лет, скончавшись в 1437 году; правил Венгрией больше полувека, стал императором Священной Римской империи и после смерти брата сделался, вдобавок к прочим титулам, чешским королем.

За эти десятилетия между братьями сплошь и рядом возникали конфликты, причем Сигизмунд, как правило, предавал Вацлава, а тот хоть гневался, однако всегда его прощал. Помните легенду о святом Яне Непомуцком, который не выдал ревнивому Вацлаву тайну исповеди королевы? И другое предание — о том, как король был пленен и его спасла прекрасная банщица Сусанна? Эти пражские мифы связаны друг с другом, причем связывают их реальные события. Вацлав не ладил с духовенством, особенно с архиепископом Збинеком, который, как считал чешский государь, слишком уж вмешивался в светские дела. Разумеется, королю не понравилось, когда некий Ян, которого Збинек сделал генеральным викарием пражского архиепископства, осмелился назначить на должность нового аббата, не испросив высочайшего разрешения! Вацлав разгневался, викария Яна казнили, и в результате знатные паны подняли мятеж, причем страсти подогревал не кто иной, как Сигизмунд. Восставшие тогда действительно захватили короля, и он оказался в заключении, но вовсе не прекрасная Сусанна ему помогла, а младший брат Ян, герцог Згоржелецкий. Подобные эпизоды повторялись и в дальнейшем. Так, в 1401 году взбунтовалась венгерская знать, и теперь уже король Сигизмунд был пленен и попал в темницу. Вацлав с войском направился в Венгрию, освободил родича, а мятежников наказал. Увы, брат отплатил ему черной неблагодарностью: через год Сигизмунд захватил Вацлава, отослал в Вену (хорошо еще, что не убил и глаза не выколол!) и взял управление Чехией в свои руки. Вацлаву удалось сбежать из Вены, он вернулся в свое королевство, где его приняли с великой радостью — слишком уж усердно Сигизмунд обирал Чехию и чешских панов. Братья помирились лишь в 1411 году, когда Сигизмунду при избрании его императором понадобился голос Вацлава.

Но хватит о братьях-королях; поговорим теперь о Праге и человеке воистину великом — Яне Гусе. На Карловом мосту нет его изваяния, и там, пожалуй, было бы оно лишним среди католических святых, зато на Староместской площади воздвигли Яну Гусу памятник, который был открыт в 1915 году, в пятисотлетнюю годовщину его мученической смерти. Бронзовый Ян Гус и его соратники стоят перед Тынским храмом девы Марии, бывшем в Средние века главным собором Праги. Место самое подходящее для Гуса — ведь он проповедовал urbi et orbi, городу и миру, как говорили римляне.

Памятник работы чешского скульптора Ладислава Шалоуна — произведение монументальное, многофигурное. Гус, в колпаке и длинной накидке, в какие обряжали еретиков перед сожжением, стоит впереди, и у ног его скульптор изобразил скорбящего. Сзади, за фигурой проповедника, — женщина с детьми; тесной группой стоят сторонники великого реформатора; один из них держит чашу, символ гуситов. На постаменте высечены знаменитые слова Гуса: «Правда победит».

Прежде мы уже не раз вскользь упоминали о гуситских войнах. Теперь пришло время подробно рассказать нашим читателям о жизни Яна Гуса, этого выдающегося чешского проповедника и реформатора.

Ян Гус родился в 1369 (по другим сведениям — в 1371) году в Гусинце, в семье зажиточных крестьян. Начальное образование получил в Праге, потом окончил Парижский университет и в 1398 году, став профессором, приступил к чтению лекций в Карловом университете. Совсем скоро Гус удостоился постов декана философского факультета и даже ректора (последнюю должность он исполнял вплоть до 1410 года), а в 1402 году принял сан священника и начал служить в Вифлеемской часовне, где читал проповеди почти до конца своих дней. В период учебы во Франции Гус познакомился с идеями Джона Уиклифа, (1320–1384), английского богослова и профессора Оксфордского университета, критиковавшего католическую церковь, многие из которых он разделял. Перенесенные на чешскую почву таким пламенным проповедником, как Гус, эти идеи приняли социальную и национальную окраску. Гус обличал растление духовенства, его гордыню и жадность, критиковал излишнюю роскошь храмов и пышность церковных служб, выступал против торговли индульгенциями (то есть отпущением грехов за деньги); все это, по его мнению, было полным извращением учения Христа. Но обличение — это только одна сторона медали; другой же являлось то, что его проповеди звучали не на латыни и немецком, а на чешском. В стремлении донести до народа слово Божие на родном языке Гус не был одинок, у него имелись предшественники — Конрад Вальдгаузер, Матвей из Янова, Ян Милич из Кромержижа и другие. В XIII–XIV веках Библию полностью перевели на чешский, а император Карл основал в Новом Городе Эмаузский монастырь, или, как его еще называют, монастырь «На слованех». Все монахи здесь были по происхождению славянами, а службы проходили на чешском языке; так что во времена Гуса Эмаузский монастырь стал уже важным центром образования и искусства. В 1391 году на средства частных лиц была возведена Вифлеемская часовня, построенная таким образом, чтобы проповедник мог обращаться к большому числу прихожан. Там, как сказано выше, вел службы Ян Гус, и послушать его обличительные проповеди собиралось до трех тысяч верующих. Отметим, что Карлов университет в начале XV века также являлся крупнейшим центром просвещения и религиозных новаций; в нем трудились две сотни докторов и магистров, пятьсот бакалавров, а количество студентов из Чехии и других стран приближалось к тридцати тысячам.

В Праге во множестве мест — на стенах зданий, на памятниках, картинах, вывесках — можно увидеть чашу, обычно позолоченную. Это символ гуситского движения, а происхождение его таково. Одним из церковных обрядов является причащение кровью и телом Христовым, которые символически представлены освященными вином и хлебом. Проводивший обряд священник причащался тем и другим, но мирян причащал только хлебом, то есть они принимали причастие под одним видом. Гус и его последователи считали это кощунством — ведь Иисус принес в жертву свои кровь и плоть ради спасения всех людей, и значит, миряне тоже должны получать причащение «sub utraque specie», то есть «под обоими видами». Это требование стало своего рода квинтэссенцией гуситской Реформации. Среди гуситов образовалось два лагеря, сторонников умеренного крыла называли утраквистами, чашниками или калишниками; символическое изображение чаши украшало их боевые знамена и щиты. (Заметим в скобках, что «чаша» по-чешски будет «калих». Если помните, любимая пивная бравого солдата Швейка называлась «У калиха». Она, кстати, существует на самом деле и сейчас является в Праге такой же достопримечательностью, как и квартира Шерлока Холмса в доме 221-б на Бейкер-стрит в Лондоне.)

Но вернемся к Яну Гусу, начавшему обличать прелатов и их присных в Вифлеемской часовне. На первых порах архиепископ Збинек благоволил новому проповеднику, но постоянные жалобы духовенства привели к тому, что в 1408 году он запретил Гусу отправление обязанностей священника. Гус ответил тем, что принялся обличать самого архиепископа. Его позиция была твердой; за него стояли не только горожане-чехи, но даже король Вацлав, конфликтовавший с пражским духовенством. Последовали жалобы папе римскому Александру V (хотя был еще папа и в Авиньоне), который принял сторону архиепископа; Збинек велел сжечь книги еретика Уиклифа, предал Гуса проклятию, а папа и вовсе отлучил его от церкви. Но справиться с Гусом не удавалось. Сильного духом проповедника поддерживали многие дворяне и простые жители Праги, и конфликт из религиозного начал перерастать в национальный, в противостояние чехов и немцев. Последних было немало среди духовенства и верхушки пражских горожан, особенно в числе заседавших в ратуше Старого Города. Ситуация накалилась, Прага оказалась на грани кровавого бунта, и самому архиепископу пришлось спасаться бегством от разъяренной толпы. Что до папы Иоанна XXIII (Александр V к тому времени уже умер), то он нуждался в деньгах, и при нем торговля индульгенциями расцвела пышным цветом. Теперь Ян Гус принялся обличать самого папу.

Собственно, что же именно утверждал и чего требовал этот бескомпромиссный борец за правду? Согласно католическим догматам, папа, преемник апостола Петра и наместник Господа в царствах земных, непогрешим. Но могло ли это быть правдой, если пап оказалось целых трое — в Риме, Авиньоне и Пизе? Волей-неволей засомневаешься! Ян Гус отстаивал ценности раннего христианства и примат Священного Писания над властью папы, что делало его злейшим врагом любого из трех понтификов и всего католического духовенства. Напомним, что в те времена других конфессий в Западной Европе не существовало; еще больше столетия пройдет, прежде чем возникнут учения Кальвина и Лютера и появится англиканская церковь. Ян Гус был первым.

Опасаясь возникновения междоусобиц среди дворян и горожан, король Вацлав предложил Гусу покинуть на время Прагу. Гус согласился, удалившись в маленький городок Табор, который в недалеком будущем превратится в оплот таборитов — так называлось революционное антифеодальное крыло гуситов. Там он пишет на чешском и латыни большую часть своих сочинений и проповедует местному люду.

А между тем ситуация, при которой возник явный излишек пап, не устраивала ни духовенство, ни светских владык и прежде всего — императора Сигизмунда. По его настоянию в 1414 году в Констанце был созван Вселенский собор, собрание самых авторитетных отцов церкви, которые трудились целых четыре года. Собор низложил всех трех пап и избрал новым понтификом Мартина V, достигнув тем самым главной цели — восстановления единства католической церкви. Но имелись и другие задачи, не менее важные, и в первую очередь — борьба с ересью. А главным еретиком был, разумеется, Ян Гус.

От имени Сигизмунда ему отправили приглашение на собор, причем император пообещал, что Гус не только будет в безопасности, но и сможет изложить свои взгляды отцам церкви. Однако дискуссии не получилось: едва Гус появился в Констанце, как был взят под стражу, несмотря на охранные грамоты императора. (Между прочим, по одной из версий, Сигизмунд обещал Гусу неприкосновенность и безопасность только на пути из Праги в Констанцу. Вообще этот император был очень хитер — недаром в Чехии его прозвали «Рыжим лисом»). Чешскому проповеднику предложили отречься от своего учения. Друзья и сторонники, сопровождавшие Гуса, умоляли его сделать это ради спасения жизни, но он был несгибаем. 6 июля 1415 года собор, в присутствии Сигизмунда, вынес следующий приговор: сочинения Гуса сжечь, а его самого лишить сана и передать для осуществления казни в руки светской власти. Это означало костер.

Академик М. К. Любавский в своей «Истории западных славян» так описывает последние минуты жизни великого подвижника:

«Гуса вывели за город в сопровождении огромной толпы народа. Гус шел на смерть бодро, с молитвою и пением. Раздев его, палачи привязали его к столбу веревками и цепями. Две фуры дров, смешанных с соломой, были разложены вокруг него, покрывая его до самой шеи; к скованным ногам подложили еще две охапки. В последнюю минуту прибыл имперский маршал и еще раз предложил Гусу отречься и тем спасти свою душу и тело. Гус отвечал, что он сознает себя ни в чем не виновным и радостно умирает за истину. Палач зажег костер. Пламя охватило со всех сторон Гуса, который со взором, устремленным на небо, пел псалмы. Порывом ветра отнесло пламя ему в лицо, и он задохся в одно мгновение. Когда костер прогорел, собрали золу и обуглившиеся кости Гуса и бросили их в Рейн, чтобы почитатели ничего не могли взять на память с собой в Чехию».

Так умер один из самых могучих духом людей, когда-либо живших на Земле. Но искры от его костра разожгли огонь гуситских войн, а затем и пламя Реформации.

Весть о казни Гуса привела Чехию в ярость. Говоря об этом, мы имеем в виду все сословия: высшую знать, которая фактически правила страной при слабом короле; рыцарей, то есть мелкопоместное дворянство; последователей Гуса среди священников; профессоров и студентов Пражского университета; крестьян и значительную часть горожан. Последовали гневные петиции Вселенскому собору, а в ответ на них все сторонники Гуса были объявлены еретиками.

Однако нельзя сказать, что среди чехов царило полное единомыслие, его-то как раз тогда и не было. Знать, опасавшаяся крестьянских мятежей, составила умеренное крыло гуситов, готовое пойти на переговоры с католиками: паны требовали только свободы вероисповедания и причастия под обоими видами, «sub utraque specie», именно поэтому, как уже говорилось выше, их и называли утраквистами (или чашниками). Тогда как табориты, более радикальное крыло гуситов, объединявшее крестьян, бедных горожан и часть рыцарства, желало социальных перемен и предельной чистоты веры. Кроме того, в Праге и других городах имелось немецкое население, преданное католической церкви: бургомистры, городские судьи и другие члены магистратов были, как правило, немцами. Таковы истоки розни, что привела вскоре к кровавым побоищам, зачинщиками которых часто являлись студенты. В 1419 году разъяренная толпа ворвалась в ратушу Нового Города, находившуюся в руках немцев, и выбросила из окон членов магистрата. Осуществленная таким способом расправа положила начало своеобразному пражскому обычаю — дефенестрации, когда неугодных народу чиновников вышвыривали из кресел прямо на камни мостовой. В самый разгар этого мятежа умер король Вацлав. Как всегда бывает, междуцарствие оказалось чревато потрясениями: народ стал рушить католические церкви и монастыри, духовенство из которых в ужасе бежало.

У таборитов нашелся грозный предводитель — великий полководец Ян Жижка (1360–1424). Глядя на его огромный монумент в Жижкове, невольно вспоминаешь такого воителя, как Ганнибал, но Жижка, в отличие от него, умер непобежденным. Он был человеком мрачным и суровым по характеру, опытнейшим боевым вождем, всей своей жизнью подготовленным к выпавшей ему роли лидера. Происходивший из семьи обедневших дворян, Жижка провел молодость при дворе короля Вацлава, а в зрелые годы много сражался, участвуя во всех знаменитых битвах той воинственной эпохи: при Грюнвальде (где лишился левого глаза), при Азенкуре, в войнах венгров с турками и в иных схватках, — словом, повсюду, где рыцарь может показать свое умение и удостоиться славы. Очевидно, славы и денег он так и не нажил, зато боевой опыт приобрел богатейший. Примкнув к радикальному крылу гуситов, Жижка быстро сделался его лидером, создал из разрозненных отрядов грозное войско и выстроил укрепленный лагерь на горе Табор.

Сигизмунд, объявивший себя наследником чешского престола, но чехами не признанный, выступил против еретиков и мятежников в крестовый поход. Трудно сказать, сколько всего бойцов насчитывала его армия (некоторые источники называют огромные цифры, до ста тысяч), но войско, подошедшее к Праге, тоже было изрядным и составляло тридцать тысяч солдат. Жижка разбил крестоносцев, имея всего четыре тысячи, и случилось это на холме Витков на подступах к Праге в 1420 году. Теперь это место называется Жижков, и памятник гуситскому полководцу стоит примерно там, где он выиграл сражение. В одной из последующих схваток Жижка лишился и второго глаза, что не помешало ему успешно командовать армией: в 1422 году, во время второго крестового похода, он нанес Сигизмунду сокрушительное поражение при Немецком Броде. Потом войско Жижки заняло Прагу, но вскоре сам он умер от чумы. Таборитов возглавили другие вожди, но среди них уже не было столь талантливых и грозных, как Ян Жижка.

Кажется просто невероятным, что этот человек умудрялся побеждать армии врагов, имевших огромное численное превосходство. Разумеется, много значили правильный выбор позиции, внезапность нападения, энтузиазм и стойкость воинов, их железная дисциплина и непоколебимая вера в своего вождя. Но имелась у Жижки и особая, как мы бы сейчас выразились, новация — тяжелые боевые возы, экипажи которых были вооружены арбалетами, копьями и палицами, — своеобразный прообраз танков. Их использовали разными способами: например, при атаке возы могли проломить и рассеять вражеский строй, а в случае обороны их соединяли цепями, превращая в укрепление. Да уж, в военном деле Жижка несомненно был новатором.

Следующие десять лет после его смерти прошли в борьбе двух гуситских партий друг с другом, с католиками и с крестоносными полчищами императора. При этом совершались страшные жестокости; страна истощилась и обезлюдела. Наконец утраквисты заключили мир с Сигизмундом, составив и утвердив у него так называемые Пражские компактаты — соглашение, гарантирующее свободу вероисповедания. Недовольные этим табориты взялись за оружие, но потерпели поражение в битве под Липанами в 1434 году. Сигизмунд был признан чешским королем и торжественно въехал в Прагу, но вскоре умер в весьма почтенном возрасте, ибо ему к тому времени уже исполнилось шестьдесят девять лет. Чехия опять осталась без правителя, погрязнув в смуте и междоусобицах.

Они длились почти целый век, вместивший в себя недолгое владычество Альбрехта Австрийского и его сына Ладислава, разгром таборитов, правление «гуситского короля» Иржи из Подебрад, войны с венграми и борьбу за чешский трон между венгерским властителем Матвеем Корвином и польским принцем Владиславом. Последнего избрали паны, и он все же стал чешским королем после Иржи Подебрадского, был коронован в Праге и правил довольно долго, с 1471 по 1516 год. Но большого счастья это Чехии не принесло; король был слаб, а высшее дворянство — сильно, так что знатные паны фактически сами управляли страной, собираясь время от времени на сеймы. До гуситских войн основная часть земель принадлежала королю и духовенству, но теперь ситуация изменилась — земельные угодья были сосредоточены в руках высшей аристократии, владевшей огромными поместьями. Это было завоеванием и победой панства, народу же достались только свобода веры и причастие «под обоими видами». В наши дни Чехия — католическая страна, но в том далеком прошлом подавляющая часть населения исповедовала протестантизм гуситского толка.

После Владислава на престол взошел его сын Людовик, но и с ним чехам не повезло: он процарствовал только десять лет и погиб в битве с турками. Новым королем избрали Фердинанда I Австрийского, и с 1526 года Чехия прочно вошла в состав монархии Габсбургов. В этом пестром конгломерате народов и стран она проделала скорбный путь от независимой державы до провинции, не слишком любезной сердцам верховных властителей.

Но Прагу еще ждал краткий миг величия.

Глава 12 Славный пражский грош

Почему грош «пражский», понятно, а вот что значит в данном случае эпитет «славный»?

Когда в далеком 1967 году чешские студенты знакомили гостей из Ленинграда с окрестностями Праги, то одна из экскурсий была в городок под названием Кутна-Гора, где находятся старинные серебряные рудники и монетный двор, ныне превращенный в музей. Михаилу Ахманову запомнилось, как молоденькая девушка-гид, рассказывая историю городка, рудников и монетного двора, с большим уважением отзывалась о монете, именуя ее «славный пражский грош». Вот почему мы именно так и назвали эту главу.

Хотя понятие «славный» имеет в русском языке два значения — «обладающий славой» и «добрый, хороший», экскурсовод несомненно имела в виду «прославленный». Это и в самом деле так, ведь в былые времена пражский грош славился по всей Европе. Но прежде чем говорить о нем, потолкуем о серебре, а точнее — о серебряных залежах, которыми Чехия весьма богата. Как гласит легенда, однажды пришли к Пршемыслу жители Чешской земли и стали просить, чтобы вещая Либуша поведала им, где в недрах земли спрятаны металлы. А дальше дело было так:

Выслушав просьбы владык и старейшин, Пршемысл велел им идти обратно в свои селения, а через пятнадцать дней снова явиться в замок. Когда в назначенное время посланцы родов опять прибыли в Вышеград, то увидели они князя, сидевшего на престоле, а рядом с ним — Либушу на деревянном троне, помеченном ее знаками.

— Слушайте, доблестные владыки и мужи чешской земли! — обратился к гостям Пршемысл. — Слушайте речи своей матери! И вас, и ваших потомков обогатит она теми словами.

Все обратили взоры на княгиню. Она же, охваченная вещим Святым Духом, встала и направилась через двор к самому краю стены. Пршемысл шел рядом с нею, за ним следовали владыки и девичья дружина. Остановившись на высокой скале над Влтавой, Либуша заговорила:

— Все, что скрыто в скалах и в глубинах земли, явят вам боги моими устами. — Она протянула руки к западу, туда, где заходит солнце, и молвила: — Вижу гору Бржезову, а в ней — жилы серебряные. Кто будет искать, тот найдет там богатство. Но соседи с запада, званые и незваные, захотят этим богатством завладеть. Вы же берегите все, что даровано вашей землей, чтобы из этих сокровищ не сковали для вас оковы недруги ваши.

Потом, обратив свой взор на юг, произнесла княгиня:

— Гору вижу Иловую, полную золота. В нем кроется великая власть и мощь. Но разорит она вас и быстро истает, если погаснет в вас огонь святой любви.

Повернулась Либуша налево, к восходу солнца, и стала так вещать:

— Стоит там гора с тремя вершинами, луну собою заслоняет, и сокрыт в недрах ее великий клад серебра, в трех хребтах горы трижды иссякнет металл и трижды появится вновь. Будет она манить чужеземцев, как липа в пору цветения манит пчел. Но не под силу трутням завладеть ее богатствами. Только трудом пчелы из серебра появляется золото.

Договорила Либуша и, обратившись на север, продолжила:

— Гору вижу Кржупнутую, а в ее глубине — олова и свинца тусклый блеск. Места эти охраняйте бдительно, и да будет так на вечные времена. Если ослабите силу хоть на пядь, потеряете навсегда великую долю своих богатств.

Открыла Либуша тайны металлов, а затем обратилась к владыкам и старейшинам, которые слушали ее почтительно и молча:

— Блеск семи металлов светит в ваших землях, колосятся золотом ваши поля. Роду вашему жить тут веки вечные, и будет он силен и богат, если святыми вам станут земля отцов, их кровь и труд, если перед чужеземцами вы не склонитесь, если, помня старинные обычаи предков, братьями будете братьям своим.

Город Кутна-Гора находится на востоке, в шестидесяти километрах от Праги. Основан он в первой половине XIII столетия при серебряных копях, столь богатых, что давали они в тот век третью часть всего серебра, которое добывали тогда в Европе. Так что не зря Пршемысла Отакара II называли Серебряным королем! При его сыне Вацлаве II начали чеканить монету, и стала Кутна-Гора вторым по богатству и значению городом в Чешском королевстве после Праги. В середине XVI века серебряные залежи истощились, город сильно пострадал во время гуситских войн и постепенно пришел в упадок. Но от эпохи величия остались в нем прекрасный готический собор святой Барбары (Варвары), несколько других костелов и Влашский монетный двор.

В переводе с чешского «влашский» значит «итальянский». Когда Вацлав II решил в 1300 году начать чеканить собственную монету, в Кутну-Гору были приглашены итальянские банкиры и мастера, потому и сделался монетный двор «влашским». Славный пражский грош короля Вацлава II весил примерно 4 грамма, и серебра в нем было много. На одной стороне монеты изображались корона, титул и имя государя, на другой — лев, герб Чехии. Гроши чеканили вплоть до 1547 года, но весить они стали меньше: сначала 3,5–3,7 грамма, а в XV веке, при Вацлаве IV, — 2,4 грамма, причем серебра в этой монете было уже чуть больше половины. Тем не менее пражский грош на протяжении нескольких веков не только являлся главным платежным средством в Австрии, Венгрии, Германии, Польше, но и был хорошо известен в других странах, в том числе и на Руси. Торговцы нуждались в звонкой монете, а пражских грошей изготовили много, так как Вацлав II обязал владельцев рудников сдавать все добытое на монетный двор. Обращение серебра в торговле и его вывоз в другие страны разрешались только в виде монет.

Теперь разберемся со словом «грош», прочно вошедшим в русский язык как синоним дешевизны. Мы говорим «грошовое дело», «цена — медный грош», потому что в России во второй половине XIX века медный грош составлял всего-навсего половину копейки. Слово «грош» не русское и не чешское, оно происходит от латинского «grossus» и итальянского «grosso» — «большой». Впервые гроссо, то есть «большой грош», начали чеканить в торговых городах Северной Италии: Генуе, Флоренции, Венеции и других примерно в 1170–1200 годах. Монета весила всего 1,5 грамма, но по сравнению с находившимся уже в обращении генуэзским денарием была в четыре раза тяжелее, потому и стала считаться «большой». В Средние века монету с таким названием чеканили не только в Италии и Чехии, но также в Германии, Франции, Англии, Польше и других странах: кое-где грош дожил до нашего времени как мелкая разменная монетка. Но самый знаменитый грош — несомненно пражский.

Возникает вопрос: какая монета стала ходить в Чехии, когда в 1547 году иссякли кутногорские залежи? Тут стоить вспомнить, что к этому времени чешскими землями управлял Фердинанд I Австрийский, и Чехия вот уже лет двадцать входила в состав монархии Габсбургов. В Австрии же имелась своя национальная монета, серебряные талеры весом в 29 граммов, которые начал чеканить в 1484 году эрцгерцог Тироля Сигизмунд. Талер был равен по стоимости золотому гульдену или флорину (2,5 грамма золота), и поначалу его называли гульденгрош, а потом — просто серебряный гульден. Потребность в такой крупной монете была вызвана расширением торговли, и талер быстро распространился по Европе. В несколько измененном виде слово «талер» фигурирует в названиях денежных единиц многих стран; самый известный наследник талера — доллар. Иногда названия менялись до неузнаваемости: например, испанский талер был известен как песо или пиастр, а австрийский — как гульден. Талер — гульден чеканили из тирольского и чешского серебра, причем не только в Тироле, но и в Чехии начиная с 1518 года. Талер состоял из более мелких разменных монет: в Австрии и Южной Германии это были крейцеры, а в Северной Германии — гроши.

Хотя история чешских монет интересна и сама по себе, но сейчас, на наш взгляд, самое время вспомнить легенду, упомянутую нами в восьмой главе. Помните бедного пражского студента, который вселился в «Дом Фауста»? Скорее всего, это случилось уже после окончания правления императора Рудольфа II (1584–1612), при котором чудотворец Келли, прообраз доктора Фауста, появился в Праге. Поэтому наш студент ежедневно находил в мраморной чаше не пражский грош, а талер, который весил раз в десять больше. Много это было или мало? Покупательную способность талера наглядно иллюстрирует такой пример. Управлявшая Флоренцией Синьория наняла мастера Ринальдо ди Вилламагна для отливки пушек и производства пороха. Жалование этому, как мы бы сейчас выразились, дефицитному специалисту было положено тридцать золотых дукатов год, что в пересчете на серебро дает четыре талера или сорок пражских грошей в месяц. У нашего студента денег было в семь раз больше.

К XX веку никаких грошей, талеров или гульденов в Чехии уже не осталось, и денежной единицей стала крона. Эта монета не менее почтенное изделие, чем талер; вероятно, впервые крона появилась во Франции в 1340 году в правление короля Филиппа VI. Это была золотая монета весом примерно 5,44 грамма. Ее название происходит от латинского «corona», французского «courone» или английского «crown» — корона. Королевская корона являлась излюбленным сюжетом для изображения на монетах, так что золотые и серебряные кроны выпускались многими странами и до сих пор сохранились как денежная единица в Чехии, Дании, Исландии, Швеции, Норвегии и на Фарерских островах. Свою крону (по-чешски она называется «коруна») Чехословакия унаследовала от Австро-Венгерской империи, где в 1892 году была проведена реформа: в основу денежной системы положили крону, в которой содержалось 0,3 грамма золота. Чеканились золотые монеты достоинством в двадцать и десять крон, а также серебряная в одну крону, а прежний гульден приравнивался к двум кронам. Чеканку монет из драгоценных металлов вскоре свернули, вместо них ввели банкноты, которые просуществовали до 1924 года, а затем были заменены шиллингами. Но в Чехословакии, получившей независимость после Первой мировой войны, крона осталась и отлично себя чувствует в Чехии до сих пор. Бывало, конечно, что старые банкноты и монеты заменяли на новые, но на памяти авторов этой книги крона неизменно сохраняла стабильность, и ее курс по отношению к доллару менялся незначительно.

Вообще нам очень нравятся кроны, хорватские куны, английские фунты и другие национальные европейские валюты, устоявшие под напором безликих евро. И мы искренне сожалеем о почивших в бозе французских франках, немецких марках и прочих лирах с песетами. Ведь с ними от нас и наших потомков ушла частица истории.

Глава 13 Рассказывает Владо Риша: Прага моей юности. Комедии и драмы

Алоис Ирасек поведал миру старинные чешские сказания, но есть в нашем фольклоре и новые, столь же занимательные. Вернусь снова во времена своего детства и расскажу вам одну историю, которая лет через двести наверняка превратится в легенду. А на самом деле — это чистая правда!

Моя матушка была актрисой, и случилось ей в пятидесятые годы играть в театре городка Колин, что в шестидесяти километрах от Праги. Артистическую уборную она делила с Кветой Фиаловой, в будущем знаменитой актрисой театра и кино, ставшей в СССР очень популярной после выхода на экраны фильма «Лимонадный Джо». В этой остроумной пародии на американские вестерны Фиалова сыграла Торнадо Лу, певицу из салуна. Помню, мама говорила мне, что роль эта подошла пани Квете как платье, сшитое точно по ее мерке. Без сомнения, пани Фиалова — женщина незаурядная, и недаром ее загадочная улыбка и мечтательный, немного отсутствующий взгляд еще долго помнились моей матери.

Да и вообще, Квета Фиалова безусловно является одной из живых пражских легенд. 1 сентября 2010 года ей исполнился восемьдесят один год. Она живет в чешской столице и до сих пор продолжает активно работать — в последнем фильме пани Фиалова снялась в 2009 году, а всего за время своей артистической карьеры сыграла в шестидесяти пяти фильмах. Три картины с ее участием: «Лимонадный Джо» (1964), «Призрак замка Моррисвиль» (1966) и «Адела еще не ужинала» (1978) (причем в первых двух Фиалова снималась вместе с известным чешским певцом и актером Вальдемаром Матушкой) — стали у советского зрителя культовыми.

Так вот, тогда, в далекие пятидесятые, в Колине пани Квете негде было жить. Но она не стала снимать квартиру, а с присущим ей небрежно-легким отношением к жизни поселилась на местном кладбище, обосновавшись в одной из роскошных гробниц. Тут, в склепе, рядом с покойником, она поставила раскладушку и газовую плитку. Было лето, и при таком образе жизни никаких бытовых сложностей не возникало.

Проблемы возникли тогда, когда пани Фиалова решила воспользоваться теплыми летними днями для обретения здорового красивого загара. Загорала она топлесс, непринужденно устроившись на пригорке, доступном взглядам посетителей и посетительниц кладбища. Некоторых дам это раздражало (хотя вообще их мало чем можно было удивить), и они пожаловались в городской Народный совет.

Через некоторое время пани Фиалову повесткой вызвали к председателю местного совета.

— Товарищ Фиалова, вы не можете жить на кладбище! — сказал ей председатель.

Пани Квета нежно ему улыбнулась и спросила, могут ли ей предложить взамен хоть какое-то жилье. Увы, ничего подходящего для молодой артистки не нашлось. Поэтому председатель без обиняков перешел к следующему пункту:

— Товарищ Фиалова, раз уж вы сейчас временно живете на кладбище, то должны понимать: вы не имеете права загорать там в полуголом виде!

Пани Квета опять улыбнулась, устремила на председателя свой мечтательный взгляд и расстегнула блузку. А грудь у нее, надо сказать, была роскошная.

— Неужели вам не нравится. — поинтересовалась она.

Председатель смешался, потерял дар речи и только глядел на нарушительницу порядка как зачарованный: зрелище и впрямь было восхитительное. Наконец он все же очнулся и, тяжело вздохнув, выдавил:

— Наверное, будет лучше, если мы предоставим вам жилье.

На следующий день пани Квета получила ключ от однокомнатной квартиры.

Но давайте вернемся из Колина в Прагу. Наша семья переехала туда во второй раз, когда отец начал работать в Министерстве обороны, а я уже ходил в среднюю школу. Наша школа считалась в Дейвице (это район, расположенный на левом берегу Влтавы, неподалеку от Градчан) одной из лучших, поскольку давала хорошее образование, и большинство выпускников успешно поступали затем в вузы. Можно сказать, школа наша даже была элитной, поскольку в Дейвице в то время жили семьи министров и других высокопоставленных чиновников. Впрочем, и сейчас ничего не изменилось: здесь, кстати, находится вилла экс-президента Чешской республики Вацлава Гавела.

Здание моей бывшей школы построили в 1937 году, и ее до сих пор называют Французской гимназией: ведь перед Второй мировой войной занятия в ней велись на французском языке. После войны начались разнообразные пертурбации: сначала в здании разместилась средняя школа, затем медицинское и, наконец, педагогическое училище. Школа наша была знаменитой, и среди ее выпускников встречались весьма известные личности: например, Владимир Тесаржик, сын героя Советского Союза Рихарда Тесаржика. Владимир, в будущем популярный певец и музыкант, тогда уже начал заниматься музыкой, однако в школьные годы у него иной раз возникали проблемы с поведением: до образцового пай-мальчика Тесаржику было далеко.

Но самые яркие мои воспоминания о школьных годах относятся не к одноклассникам, а скорее к моим учителям. Вот, например, наш преподаватель биологии и химии, имевший кличку Пижи. Как сейчас вижу этого невысокого, широкоплечего и на редкость злобного типа, который круглый год ходил в одном и том же пиджаке, порванном под мышками, и считался непримиримым, я бы сказал, даже воинствующим трезвенником, ибо Пижи был свято убежден: необходимо срочно принимать меры по искоренению пьянства. В день получки он всякий раз направлялся в ближайший винный магазин и на половину своей зарплаты закупал спиртное. Потом начиналось самое интересное: покинув магазин, Пижи одну за другой раскупоривал бутылки и выливал их содержимое в канаву. Прохожие с недоумением наблюдали за этим кощунством, а мы, мальчишки, ходившие в такой день за Пижи по пятам, от души развлекались. Хотя, признаться, вылитых зря напитков нам было очень жаль.

Другая история связана с русским языком. Надо заметить, что я всегда был заядлым читателем, а к писательству меня подвигла нехватка книг любимого жанра, которым, само собой, является научная фантастика. Раз читать было нечего, я стал писать сам, и со временем обнаружил, что издатели готовы напечатать мои истории, а поклонники фантастики с интересом их читают. Но в то время, о котором я сейчас веду речь, до этого было еще далеко. Увлекшись фантастикой, я вскоре выяснил, что в Чехословакии ее издают в очень скромном количестве, но зато в Праге есть магазин русской книги, где можно кое-что приобрести. Помните слова поэта: «Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин»? Однако нормальные люди Ленина не читали, они читали Ивана Ефремова и братьев Стругацких. Вот почему я стал усердно заниматься русским языком, а отнюдь не благодаря школе и нашей преподавательнице! Со временем я знал русский лучше нее и в глубине души испытывал настоящее торжество. Много позже, когда мне самому пришлось учительствовать, я на собственной шкуре прочувствовал, как противны и несносны ученики, полагающие, что они знают больше преподавателя. Такой вот бумеранг!

Когда дело дошло до выпускных экзаменов, я был спокоен, так как считался одним из лучших учеников в классе. В то время в обязательном порядке сдавали три предмета (чешский язык, русский язык, математику) и еще один по выбору. Я выбрал химию, поскольку собирался дальше учиться по этому профилю.

И все бы ничего, да вот только подвел меня длинный язык — не русский и не чешский, а мой собственный. В нашей школе на верхнем этаже был оборудован специальный лингафонный кабинет, где при помощи наушников, магнитофонов и других технических новинок, которыми ни учителя, ни ученики пользоваться не умели, можно было изучать иностранные языки. К тому же крыша в этом помещении протекала, и в дождь там набиралось на полу несколько сантиметров воды. На экзамене по русскому мне пришлось несладко: «русистка», как мы ее называли, всячески терзала меня, желая наказать за былую самонадеянность. Под конец она придумала такое задание — я должен был выступить в роли экскурсовода: провести по школе советского гостя-комсомольца и все ему показать. Я принялся старательно описывать нашу школу, один этаж за другим, давая подробные пояснения. Члены комиссии, слушавшие меня, одобрительно кивали, и только у «русистки» был кислый вид, словно она жует лимон. Так мы добрались до гордости школы — суперсовременного лингафонного кабинета, оснащенного магнитофонами и наушниками. И здесь черт дернул меня за язык: я назвал его «бассейном для изучения иностранных языков». «Русистка» рассвирепела, и дело кончилось плохо — по русскому я схлопотал тройку (кстати, единственную в аттестате). Меня примерно наказали за то, что я пытался сделать посмешищем экзамен и наше учебное заведение.

Распрощавшись с родимой школой, я перебрался на сотню метров севернее: поступил в институт, в Высшую химико-технологическую школу. Начались студенческие годы.

Как известно, Чехия — страна пива, и здесь на каждого жителя, включая стариков и младенцев, приходится в год сто шестьдесят литров этого напитка. Но я к пиву равнодушен — возможно, потому, что родился в Словакии, где популярны более крепкие напитки. Впрочем, с ними я тоже не особенно усердствую.

Я люблю спорт и до сих пор играю в баскетбол. И вот случилось так, что мои неприязнь к пиву и страсть к спорту соединились самым причудливым образом: мне, как спортсмену и человеку непьющему, доверили проводить состязания, где пиво было одной из главных составляющих. Наш институт находится в Дейвице, рядом с Градчанами, да и до Малой Страны и Старого Города оттуда тоже недалеко. Здесь, как выяснил Михаил Ахманов еще в первый свой визит, настоящее изобилие пивных и пивнушек. С учетом этого я проложил маршрут длиною примерно шесть километров, который начинался у здания института, затем вел по Кларову в Старый Город, а оттуда по Нерудовой улице к Граду и обратно в институт. Это состязание я назвал бегом по пивной кривой (на чешском — по «пивокршивке»). Команде из трех человек (два парня и девушка) полагалось пробежать вдоль всего маршрута и по дороге выпить пива в каждой пивной, что подтверждалось свидетельством официанта. Девушка не пила, ей нужно было довести парней до цели (на тот случай, если ноги им изменят). Непростая задача, если вспомнить, что только на Нерудовой улице семнадцать пивных! Многие участники финишировали очень утомленными, а некоторые и вовсе падали на маршруте. Но «пивокршивка» прижилась, и впоследствии студенты-химики проводили это состязание дважды в год не меньше десяти лет подряд. Конечно, химики в основном занимаются наукой, однако не отказывают себе и в скромных развлечениях.

Но как часто, как тесно комическое переплетается в жизни с трагическим! Наступил 1968 год, и 21 августа в Прагу вошли советские танки.

До этого дня нам казалось, что социализм может превратиться во что-то иное, в то, что стали называть «социализмом с человеческим лицом». «Пражская весна»… Я, далекий от политики девятнадцатилетний мальчишка, поначалу вроде бы и не заметил особых изменений, ведь химия одинакова при любом политическом режиме. Правда, появились более интересные книги и фильмы, в театрах шли спектакли, каких прежде не было, и люди говорили, что грядет новое время…

А потом все мы испытали шок. Оккупация!

На одной стороне той небольшой улички в Дейвицах, где мы тогда жили, размещался Генеральный штаб, тогда еще не чешской, а чехословацкой армии, а на другой — воинские казармы. Везде стояли советские танки, и их орудия были нацелены прямо в эти здания. Зрелище, прямо скажем, страшное, но чувствовалось, что сами русские солдаты пребывали в смятении, иной раз толком не понимая, что же такое происходит. Жители Праги, разумеется, не испытывали к ним дружеских чувств: либо игнорировали их, либо обзывали оккупантами. Так длилось два или три дня, потом все как-то поутихло, словно по бурной воде разлилось масло.

Как выяснилось, многие советские солдаты тогда и правда не знали, где они находятся. Я говорил с ними, и одни не верили, что оказались в Чехословакии, думали, что попали в Австрию, а другие, понимавшие, что очутились в Праге, горели воодушевлением исполнить свой интернациональный долг. Им сказали, что здесь якобы расстреливают коммунистов, вешают их на фонарных столбах, и нужно прекратить бойню и восстановить социалистическую законность. Разумеется, все это было ложью.

Даже на нашей тихой улице иной раз случалось страшное. Во дворе у нас стояло несколько советских танков, они расположились прямо на лужайке, где всегда играли дети. Мощные бронированные машины, наглухо закрытые со всех сторон и огромные: как мне казалось, высотой с дерево. И вот как-то ночью — было около двух часов — я заглянул на кухню попить воды. Кухонное окно выходило во двор. Едва я включил свет, как тут же загрохотало: ра-та-та! По счастью, очередь, которую выпустил бдительный солдат, не попала в наши окна, а ушла куда-то в неизвестность. С тех пор, все то время, пока танки стояли в нашем дворе, я не отваживался включать свет ночью.

Иногда я разговаривал с солдатами, пытался объяснить, как выглядит их присутствие в городе для нас, пражан. Верили мне не всегда, но постепенно все больше становилось тех, кто задумывался: а ведь дело обстоит совсем иначе, чем им говорят. Вокруг был мирный город, и никто не болтался на фонарных столбах. Солдаты начинали понимать, что им лгут.

Однажды, это было 25 или 26 августа, я отправился утром за продуктами. На ступеньках перед маленьким магазинчиком сидел русский солдат, совсем молоденький — должно быть, мой ровесник. Сидел он на этих ступеньках и плакал. Я остановился и спросил, что случилось. Парень вытянул руку — на ладони у него лежала пятикроновая монетка.

— Я ее нашел, — произнес он. — Я постоянно голодаю, голодаю с того самого времени, как нас сюда отправили. Кормят здесь очень плохо, а еды у нас с собой нет. Я нашел монету и решил купить хлеба. Но мне ничего не хотят продать, потому что я — оккупант!

Я глядел на этого солдатика, который казался таким беспомощным и несчастным. Сытые партийные вельможи, никогда не знавшие голода, послали беднягу невесть куда, и он, похоже, даже не понимает зачем. «Чтоб им самим голодать до скончания дней!» — подумал я. Потом взял у парня монетку и купил ему две булочки.

А оккупация продолжалась, и мирные манифестации в знак протеста шли непрерывно. Бастовали студенты нашей Высшей школы и других институтов, но тщетно — никакого толку от этого не было. Чужие войска оставались у нас, страну охватывала апатия, и «Пражскую весну» постепенно сменяла очередная суровая «зима», растянувшаяся на двадцать долгих лет. Однако не все могли смириться с подобным положением вещей.

В числе этих последних был Ян Палах, студент Карлова университета. 16 января 1969 года он в знак протеста устроил самосожжение на Вацлавской площади, и его похороны 25 января стали всенародной манифестацией против оккупантов. В ней участвовали студенты всех пражских вузов, и я был организатором шествия от нашего Химико-технологического института. Провожали Палаха не только студенты, людей было великое множество, десятки тысяч, и нам тогда казалось, что принесенная Палахом жертва не напрасна. Но реакция властей оказалась совсем не такой, как ожидал народ, и 25 февраля другой студент, Ян Зайиц, устроил самосожжение на том же самом месте, что и Палах. В апреле, в городе Иглава, примеру этих мучеников последовал еще один юноша, Эвжен Плоцек.

Чем были эти страшные акты самосожжения? Крайней формой протеста, которая хоть и не изменила политическую ситуацию в Чехословакии, но глубоко потрясла общественное сознание. Люди, за несколько месяцев уже привыкшие к оккупации страны, постепенно впали в ступор, оцепенели и в такой летаргии чувств и разума ничего не могли предпринять. Разбудить народ, поднять его на борьбу, вдохнуть в сердца соотечественников мужество — вот чего хотели Ян Палах и его последователи, эти великие подвижники и мученики.

Теперь мы знаем, что эти юноши погибли не зря. Через двадцать лет, в «Палахову неделю», с 16 по 22 января 1989 года, прокатились по Праге акции протеста, показавшие, что народ не желает больше мириться с коммунистическим режимом. То были предвестники ноябрьских событий, той самой «бархатной революции», что принесла Чехии свободу. И началось все в далеком 1969 году на Вацлавской площади, где сейчас установлен памятник Яну Палаху и Яну Зайицу, этим подвижникам.

Ян Палах похоронен на Ольшанском кладбище в Праге, и память о нем увековечена многократно. Его именем названы астероид, открытый чешским астрономом Когоутеком, площади в Праге и Брно, Кракове, Варне, Люксембурге и еще в одном голландском и двух французских городах. Я, как и многие другие люди, глубоко преклоняюсь перед этим человеком. За долгие века Чехия пережила много бед, и не всегда рождались в нашей земле воины, готовые помериться силой с врагами, а вот в мучениках недостатка не было.

Вероятно, такова уж чешская традиция.

Глава 14 Еврейский город

На свете немало городов, где сохранилась старина: дворцы и замки былых времен, древние соборы, ратуши и башни; там, пусть и не в таком изобилии, как в Праге, но все же можно увидеть готику и барокко, ренессанс и романский стиль. Нельзя сказать, что кафедральный собор Святого Вита абсолютно уникален — ведь Матиас из Арраса, проектируя его, ориентировался на кафедральные соборы в Тулузе и Нарбонне, на французскую готику. Правда, впоследствии Парлерж, Тирол, Вольмут и прочие мастера добавили элементы иных архитектурных стилей, однако все-таки существуют определенные аналогии, и нечто подобное можно увидеть и в других местах. В пышном Париже, царственном Лондоне, веселой Вене, строгом Петербурге вы обнаружите частицы Праги: похожее здание, старинную аптеку, королевский дворец, музей с картинами, статуями и рыцарскими доспехами. Но есть два чуда, которых больше не найти нигде в мире: Карлов мост и Еврейский город. Мы можем только радоваться, что волшебный мост и загадочный «город в городе» сохранились до наших дней, являя людям красоту и тайны прошлого.

Еврейский город, как и мост, многозначен, а потому поговорим о его семантической символике. С одной стороны, это древнее поселение евреев с синагогами и внушительным кладбищем, особый мир, похожий и непохожий на остальную Прагу. С другой стороны, это музей, какого больше в мире нет; его здания полны сокровищ, утерянных в иных местах, ибо такова судьба еврейского народа — чаще терять, чем находить. А тут все заботливо собрано, свезено из многих синагог Богемии, Моравии, Европы: священные рукописи и книги, драгоценные ткани, подсвечники, мебель, серебро. Однако не всюду здесь царят роскошь, блеск и сияние, есть тут, увы, и такое место, что выглядит пустым, и только стены его молчаливо свидетельствуют о былой трагедии: на них — имена тысяч и тысяч евреев, погибших во время гитлеровской оккупации. Это еще один, третий смысл — напоминание о холокосте. В заключение можно также добавить, что Еврейский город — источник старинных легенд, здесь царит атмосфера магии и чародейства, а камни кладбища хранят имена многих достойных людей, евреев, но одновременно и пражан. Есть тут и такие личности, что в первую очередь были пражанами, а уж потом — евреями, и в этом другие смыслы, другие знаки, что подает нам старинный город.

Но начнем сначала, с седой старины, со времен святого Вацлава. Именно тогда, в X веке, в Праге (точнее, в пражских городах) появились евреи. Первоначально жили они где придется, но через пару столетий начали селиться к северу от Старого Города, в особом районе, который теперь именуется Йозефов. Поводом к этому явились гонения на евреев, объявленные римской церковью; в такой ситуации лучше было держаться вместе, дабы проще было защищаться от погромов.

Отношения между властью и евреями четко регламентировал Пршемысл Отакар II, определивший их статус в 1254 году особым документом. В нем указывалось, где евреи должны жить, какие носить отличительные знаки и чем заниматься для прокорма. Все ремесла для них находились под запретом, торговать разрешалось лишь кожами и разным хламом, а главным их занятием считалось ростовщичество — греховный промысел, не подходящий христианам. Еврейская община напрямую подчинялась королю, и ее члены были «слугами казны», которую им приходилось пополнять, если государь нуждался в займах. Король, в свою очередь, обещал евреям покровительство и защиту от нападений христиан, что выполнялось далеко не всегда — история Праги знает погромы и выселение евреев из города. Впрочем, в других местах было не лучше, и даже император Карл, правитель миролюбивый и мудрый, сам не упускал случая поживиться за счет евреев и не чинил препятствий в этом деле своим христианским подданным. Так, в Нюрнберге в 1349 году он разрешил горожанам снести еврейские кварталы, что сопровождалось погромами и массовыми убийствами (погибло пятьсот шестьдесят человек). Времена Вацлава IV стали для пражских евреев настоящим бедствием: в 1389 году, на Пасху, случился страшный погром, во время которого были убиты три тысячи человек. Тем не менее, еврейская община росла, вбирая в себя переселенцев из Венгрии, Польши, Германии и даже Испании. Со временем запрет на профессии ослабел, христиане, особенно ломбардские банкиры, начали активно вторгаться в сферу ростовщичества и финансов, а евреи получили возможность заниматься ремеслами, прежде всего ювелирным делом. В XV–XVI веках появились крупные банкирские дома (например, семейства Майзель), обладавшие широкими связями и влиянием на имперскую власть, что позволяло защитить единоверцев. Еврейское население Праги было многочисленнее немецкого (в некоторые периоды истории — вдвое и даже втрое) и с течением лет смогло добиться предоставления определенных прав, разрешения жить в любом городском районе, экономических свобод и так далее. Все это отразилось в указе императора Иосифа II от 1781 года, в котором евреям предписывалось говорить только на немецком языке и брать немецкие фамилии.

Заметим, что последнее сыграло с евреями дурную шутку. В XIX веке, который стал эпохой национального Возрождения (то есть пробуждения чешского самосознания), пражане делились не столько по национальному признаку, сколько по языковому. Говорящее по-чешски население не видело особых различий между немцами и евреями, носящими немецкие фамилии: во время антинемецких погромов били тех и других и громили лавки, принадлежавшие евреям. А вот отец Франца Кафки, владевший галантереей на Целетной улице, избежал подобных неприятностей, так как его фамилия, по счастью, была чешской (она созвучна слову «кавка», что означает «галка»). Однако не будем забегать вперед, вернемся во время значительно более давнее. Вот как Ирасек описывает средневековое поселение евреев:

«Еврейский город был частью Старого Города. Он примыкал к нему, составлял с ним единое целое и, тем не менее, существовал как бы отдельно и изолированно. Шесть ворот было в этом городе, и в Страстную неделю стояли они запертыми и днем, и ночью. За воротами все выглядело иначе. Иными здесь были дома: жалкие, невзрачные, большей частью деревянные, а не каменные, со всякими замысловатыми пристройками, с грязными двориками, воздух в которых казался затхлым. Другими были и улицы: узкие, короткие, иногда кривые, всегда грязные и немощеные. И везде — одни евреи, люди иных традиций и привычек, иного уклада жизни. Они отличались даже одеждой: носили колпаки с желтым рогом, а на одежду непременно нашивали кружок ткани желтого либо красного цвета. Евреи жили в унижении и имели право селиться только в Еврейском городе. Но верили они — и вера эта шла от предков, из поколения в поколение — что род их старше, чем сама гордая Прага, что их отцы поселились здесь много раньше, чем Либуша основала Пражский Град. И с гордостью говорили они, что их Староновая синагога древнее собора святого Вита да и всех остальных пражских храмов».

В 1848 году стены вокруг Еврейского города были снесены, и он прекратил свое существование — в том смысле, что уже не являлся гетто, то есть местом обязательного поселения евреев. Теперь они могли жить в любой части Праги, и их бывший город, покинутый богатыми и среднего достатка людьми, начал быстро превращаться в трущобы, заселенные бедным людом и подозрительными бродягами, промышлявшими нищенством и воровством. Этот рассадник греха был для Праги словно бельмо на глазу, и в 1890 году весь район сровняли с землей, сохранив только кладбище и имеющие историческую ценность постройки — Еврейскую ратушу и несколько синагог. В 1906 году, заботами Соломона Либена и Августина Штейна, эти здания отвели для хранения религиозных книг, рукописей и ритуальных предметов, положив тем самым начало Еврейскому музею. Музей пережил две мировые войны, гитлеровскую оккупацию и суровую эпоху строительства социализма; ныне в нем собраны сто тысяч книг и сорок тысяч других экспонатов, имеющих отношение к религии, обычаям и повседневной жизни евреев. Заметим, что многие экспонаты были свезены в Прагу фашистами, собиравшимися учредить музей «народа, которого уже нет». Но евреи пережили нацистов — так же, как египтян, римлян и испанскую инквизицию.

Готическая Староновая синагога стоит вблизи Парижской улицы, в том ее конце, что выходит к набережной и мосту Чеха. Перед ней, ближе к Староместской площади, находятся Еврейская ратуша и еще две синагоги — Высокая и Майзелова. Правее, на углу улиц Душни и Везенской, расположена Испанская синагога, а слева, у Майзеловой улицы — Старое еврейское кладбище и синагоги Пинкасова и Клаусова. Хотя все шесть синагог почтенного возраста, но самая древняя из них — Староновая, построенная еще в XIII веке. Тогда она называлась просто Новой, поскольку имелся еще и старинный молитвенный дом, от которого к нашему времени, к сожалению, ничего не сохранилось. Этот дом исчез (сгорел или был разрушен), и, когда в XVI веке появились другие синагоги (Пинкасова, Клаусова, Майзелова и Высокая), Новая синагога и превратилась в Староновую, поскольку была старше четырех других лет на триста. Последней, в 1868 году, возвели Испанскую синагогу, построенную в мавританском стиле, как напоминание о евреях, которые в свое время, спасаясь от преследований инквизиции, переселились в Прагу из Испании. Синагоги строили крупные еврейские финансисты: Клаусову и Майзелову воздвиг Мордехай Майзель, староста еврейской общины, а Пинкасову — другой богач, Арон Горовиц. Средств у этих людей хватало: так, состояние Майзеля оценивалось в пятьсот тысяч талеров (примерно четырнадцать тонн серебра) и было по тем временам огромным. Для сравнения сообщим такой факт: знаменитый пират Генри Морган, ограбивший в 1668–1669 годах два богатейших испанских города в Южной Америке, Пуэрто-Белло и Маракайбо, захватил в них золота, серебра и алмазов на полмиллиона песо, то есть на сумму, эквивалентную богатству Майзеля.

Все старинные синагоги неоднократно перестраивались, особенно Майзелова и Клаусова, сильно пострадавшие во время пожара в Еврейском гетто в 1689 году, поэтому трудно судить об их первоначальном облике и убранстве. В Староновой до сих ведутся богослужения, к числу действующих синагог принадлежат также Высокая и Иерусалимская (они не относятся к Еврейскому музею).

Музейная экспозиция начинается в Майзеловой синагоге, где представлена история еврейских общин Богемии и Моравии с X по XVIII век; там же выставлена прекрасная коллекция культовых предметов из серебра. Продолжение исторической экспозиции, охватывающей период вплоть до второй половины XX века, — в Испанской синагоге, где, в частности, представлены материалы о трагической судьбе евреев во время фашистской оккупации Чехословакии. В Клаусовой синагоге собраны древнееврейские рукописи и книги; там же действует постоянная выставка, посвященная традициям, праздникам и повседневному быту еврейского народа. Среди книг есть старинные рукописи и редчайшие печатные издания, выпущенные первой еврейской типографией в Праге.

Михаилу Ахманову, побывавшему в музее в 1967 и 1986 годах, особенно запомнились храмовые завесы, или покрывала на Тору, сотни и сотни полотнищ изумительной красоты: сверкая богатой вышивкой, они висели рядами на специальных стеллажах, и казалось, что им нет конца. Для тех, кто не знает, поясним, что Торой называется свиток с первыми пятью книгами Библии, то есть Пятикнижие Моисея, равно чтимое в иудейской и христианской религиях. У евреев Тору положено хранить за завесой из бархата или другой красивой дорогой ткани. В Еврейском музее Праги таких завес около трех тысяч, тогда как в любом другом едва ли наберется больше десятка. Не менее интересны и всевозможные ритуальные предметы: например, семисвечники, в которых зажигались свечи в день праздника Ханука.

Но особенно впечатляет Пинкасова синагога. Когда входишь в нее, она поражает пустотой: здесь нет серебра и драгоценных тканей, старинных книг и других экспонатов; только пол, потолок и гладкие желтоватые стены. В первый момент кажется, что на стенах по желтому фону выложена серая мозаика, и лишь приглядевшись, понимаешь, что это буквы. На этих стенах увековечены имена евреев, погибших в Чехословакии от рук нацистов, 77 297 имен. Это еще один памятник страдальцам, которых в Праге немало: вспомните о Яне Гусе и замученных таборитах, о двадцати семи горожанах и дворянах, казненных после битвы у Белой горы. Прага помнит их всех, в том числе и убитых гитлеровцами евреев.

Есть неподалеку и другой памятник трагедии еврейского народа — Терезин. Так называется крепость (и город, в котором она находится) километрах в шестидесяти от Праги, построенная в конце XVIII века императором Иосифом II и названная в честь его матери Марии Терезии. Во время Второй мировой войны там размещался пересыльный лагерь Терезиенштадт для интернированных евреев, включая женщин и детей. Через него в 1941–1945 годах прошли около ста сорока тысяч человек. Это было так называемое «образцовое гетто»: с приличными жилищами, кафе, парком и даже театром; его демонстрировали представителям Красного Креста как пример неусыпной заботы гитлеровского режима о евреях, что-то вроде счастливого еврейского заповедника. Попавшие сюда заключенные тайно уничтожались, а большей частью вывозились в такие концлагеря, как Аушвиц (Освенцим), где их ждали газовые камеры и печи крематориев. Из ста сорока тысяч узников всего лишь семнадцать тысяч пережили Терезин и были освобождены Советской армией.

Трагедия Терезина заключалась не только в том, что лагерь являлся преддверием нацистским «фабрик смерти». Среди огромного числа евреев, интернированных сюда с территории Чехословакии, Польши и других стран, было множество интеллектуалов: ученых, писателей, музыкантов, артистов, художников. В условиях относительной полусвободы эти люди продолжали трудиться — ставили спектакли, снимали фильмы, писали книги, картины и музыку, даже сочиняли оперы, исполнявшиеся в Терезине, где оказалось немало талантливых певцов. Все это должно было стать наследием обреченного на уничтожение народа, но сделалось символом его мужества. Композиторы и певцы, художники и писатели, женщины и дети, — все эти мученики, сыграв свою роль, шли на смерть. И что осталось после них. Неужели только имена на стенах Пинкасовой синагоги. Нет, память о них сохранилась и в шедеврах, созданных в Терезине. И это тоже — неотъемлемая часть чешского искусства.

Но давайте отвлечемся от ужасов Второй мировой войны, и лучшим способом для этого будет сказка. Во времена императора Рудольфа II (речь о нем еще впереди) жил в Праге мудрый раввин Иегуда Лев бен Бецалель. Вообще-то людей, носивших это имя, было двое: вполне реальная личность и герой местного фольклора, о котором в Праге слагали легенды и предания, поскольку считали этого человека великим магом и чудотворцем, создателем глиняного великана Голема. Вот его история, которую поведал нам Алоис Ирасек:

«В царствование короля Рудольфа II жил в Еврейском городе раввин Иегуда Лев бен Бецалель, муж выдающейся учености и опыта. За высокий рост прозвали его „большой рабби“. Он блестяще знал Талмуд и Каббалу, а также математику и астрономию. Ему была ведомы многие тайны и загадка природы, а люда изумлялись его власти над силами волшебства. Слава „большого рабби“ росла и ширилась и, наконец, достигла королевского двора. Тихо де Браге, придворный астролог короля Рудольфа, почитал и уважал ученого рабби Льва, ну а сам король познакомился с ним при весьма необычных обстоятельствах.

Однажды ехал государь с Градчан в Старый Город в карете с конной свитой, и случилось это в ту самую пору, когда вышел указ о выселении евреев из Праги. В тот день рабби Лев отправился ко двору просить милости для единоверцев, но потерпел неудачу — не допустили его к королю. И вот теперь, посередине каменного моста, рабби поджидал государя, точно зная, что Рудольф поедет этой дорогой. Когда люди, толпившиеся на мосту, увидели конную свиту короля и роскошную королевскую карету, запряженную четверкой лошадей в красных попонах и блестящей сбруе, они начали кричать раввину, чтобы тот убирался прочь. Но рабби Лев стоял на пути кареты, будто и не слыша их. Тогда в ученого мужа полетели камни и комья грязи, но вместо них падали на его плащ и голову цветы. Когда же приблизилась королевская карета, рабби ни на шаг не отступил с дороги, а кони не смяли его, но остановились перед ним как вкопанные, хотя кучер даже не пытался натянуть поводья. Поклонился рабби и, с обнаженной головой, весь усыпанный цветами, шагнул прямо к карете короля. Упав на колени, стал он умолять государя о снисхождении к своим единоверцам. Рудольф был поражен впечатляющей внешностью рабби Льва и всем, что тут произошло, и велел ему явиться в королевский замок. Так рабби бен Бецалель удостоился великой милости: смог попасть на прием к королю и подать прошение за единоверцев.

Изгнание евреев было отменено. А рабби Льва с тех пор не единожды приглашали в королевский замок, где он развлекал государя своим чародейским искусством. Один раз пожелал король, чтобы рабби явил ему праотцов еврейских: Авраама, Исаака, Иакова и сыновей Иаковых. Глубоко задумался рабби, но все-таки решил исполнить желание своего государя. Однако поставил при этом условие, чтобы ни один человек не смел улыбаться, когда станет он вызывать священные образы патриархов. Согласились король и вельможи, собрались в дворцовом покое и стали с любопытством и нетерпением всматриваться в нишу у окна, где в полумраке маячила высокая фигура „большого рабби“. Вдруг бен Бецалель растворился в сумерках, а из густой серой дымки возник старец, в строгих одеждах, огромного, сверхчеловеческого роста и величественного вида. То был образ Авраама; обвел он всех взглядом и внезапно поник, и исчез среди серых теней. За ним явился Исаак, потом Иаков и его сыновья — Иуда, Рувим, Симеон, Иссахар и другие. Фигуры возникали одна за другой, и король с придворными почтительно взирали на предков еврейского народа. Тут из мрака вынырнул еще один сын Иакова, Невфалим, рыжий и веснушчатый; торопливой рысцой пробежал он мимо, словно не хотел отстать от братьев своих. Глядя на него, король не удержался от смеха. Рассмеялся государь, и тут же растаял сумрак, и все видения исчезли.

Затем в просторном зале раздались крики ужаса. Вельможи повскакали с кресел, все показывали вверх, на расписной купол потолка. Он прогнулся, заметно просел и стал опускаться все ниже и ниже. Смертельно бледные придворные хотели было ринуться к дверям, но не смогли сдвинуться с мест, словно примерзли к ним. Все в панике звали бен Бецалеля, король требовал от рабби остановить движение потолка. И тогда выступил рабби Лев из ниши, воздел руки вверх и произнес какие-то тайные слова. Не успел он договорить, как купол перестал снижаться и замер. Королю было уже не до явлений праотцов, и он поспешил прочь, а за ним и все придворные. Потолок в зале так и не вернулся на прежнюю высоту, замер на том уровне, до которого опустился. Король больше не входил в этот покой, зал был закрыт и заперт навсегда.

Но рабби Лев бен Бецалель не впал в немилость после всех этих событий. Наоборот, сам государь Рудольф решил навестить раввина в его доме. Такой чести Еврейскому городу еще никогда не выпадало, и рабби Лев, в знак благодарности своему господину за оказанную милость, сотворил для него немало удивительного. Снаружи жилище рабби выглядело неказистым, старым и неприглядным, но, когда король и его свита вошли через низкие двери в дом, они изумились. Перед ними раскрылся роскошный, причудливо расписанный и украшенный лепниной чертог княжеского дворца; лестницы, отделанные мрамором и покрытые коврами, вели из прихожей наверх, в другие комнаты, в просторные залы с картинами и редкими гобеленами, а через распахнутые боковые двери просматривалась анфилада покоев с выходами на открытую галерею в итальянском стиле.

Рабби Лев, с учтивостью сопровождая короля, проводил его и вельмож свиты в огромный зал, где все было подготовлено к трапезе. Там обратился рабби с просьбой оказать ему честь и отведать угощения. И когда король сел к столу, бен Бецалель сделал так, что все спутники государя разместились за этим столом, и каждому нашлось место. Увидев волшебные превращения, при помощи коих скромный дом был так расширен и чудно украшен, пораженный король задержался у рабби Льва надолго и был весьма доволен приемом.

Свое расположение и милость король Рудольф выказывал потом ученому раввину неоднократно. А рабби Лев, в память о посещении его жилища чешским государем, велел вытесать на стене дома изображение льва — рядом со своим родовым знаком, виноградной гроздью.

Еще большим чудом, чем явления праотцов еврейских пред королем в Градчанах, был Голем, слуга бен Бецалеля. Рабби сделал его из глины и оживил, вложив в уста шем, свиток с волшебным заклинанием. Голем трудился за двоих: прислуживал в доме, носил воду, колол дрова, подметал полы и вообще делал всю черную работу. Ему не нужны были еда, питье, сон и отдых. Только перед наступлением шаббата, под вечер в пятницу, когда всякая работа должна была прекращаться, рабби вынимал у Голема из уст свиток с шемом.

Однажды бен Бецалель собрался в Староновую синагогу, дабы освятить шаббат, но забыл про Голема и не вынул свиток из его уст. Только дошел рабби до храма и начал читать псалом, как примчались страшно напуганные домочадцы и соседи: перебивая друг друга, они с ужасом кричали о том, что у них творится. Голем разбушевался, и никто не смел к нему приблизиться, потому что каждого он готов был убить. Рабби тотчас все понял. Близился шаббат, и с его началом любая работа, всякое действие будут считаться грехом. Но псалмы, которыми освящался субботний день, рабби еще не дочитал, а значит, шаббат еще не наступил. Рассудив так, бен Бецалель заторопился домой. Еще издали услышал он неясный шум и раскатистые звуки ударов. Рабби вошел в свое жилище, все остальные со страхом последовали за ним.

И здесь он увидел, что натворил разбушевавшийся Голем: разбитая посуда, поломанные и перевернутые столы, стулья, сундуки и лавки, разбросанные книги. Голем уже безумствовал во дворе — там валялись мертвые куры, цыплята, кошка, собака, а глиняный истукан, весь красный, с черными волосами, разметавшимися вокруг головы, выдернул с корнем липу, словно кол из ограды.

Рабби двинулся прямо на Голема, воздев к небу руки; он шел и смотрел на истукана в упор. Голема затрясло, он выпучил глаза, словно скованный взглядом рабби. Бен Бецалель протянул руку и, коснувшись зубов Голема, вырвал из его уст свиток с волшебным заклинанием. Истукан тут же завалился назад, упал на землю и остался лежать там: вновь всего лишь бездушный кусок глины. Все люди, стар и млад, радостно закричали, подступили без страха к распростертому на земле Голему, стали смеяться и всячески поносить его. Рабби же только глубоко вздохнул, не проронив ни слова. Он опять направился в синагогу, где при свете ламп снова стал читать псалом и вскоре освятил шаббат, священный день субботний.

А когда суббота миновала, бен Бецалель уже не вложил вновь свиток с волшебным заклятьем в уста Голема. И Голем не ожил, а остался валяться глиняным истуканом на куче хлама. Потом перетащили его на чердак старой синагоги, и там лежал он, постепенно разваливаясь на куски».

Кем же на самом деле был рабби бен Бецалель? Он родился в 1520 (по другим сведениям, в 1525) году в польском городе Познани, где и стал раввином. Прожил он долго, до 1609 года: в любом случае, в момент смерти ему было много больше восьмидесяти лет. Неизвестно, из какой семьи этот человек происходил; легенда гласит, будто бы он являлся потомком библейского царя Давида, что весьма сомнительно. Но, бесспорно, он был очень образованным: в те времена Польша стала очагом еврейской культуры, и бен Бецалель прекрасно ориентировался в вопросах религии и права.

Спустя некоторое время он становится раввином в Моравии, а затем, получив известность как большой ученый, переселяется в Прагу. Рабби бен Бецалель был человеком властным и амбициозным и претендовал на руководство пражской еврейской общиной, причем не только в вопросах религии. Это пугало возглавлявших общину богатых финансистов: во-первых, до того момента пражские раввины в политику никогда не вмешивались, а во-вторых, в делах веры рабби бен Бецалель был очень строг. Он сделался главным раввином Праги в 1594 году, но задолго до этого получил известность благодаря своим трудам в области образования, философии и мистики. Его наследие — пятнадцать книг, не имеющих никакого отношения к волшебству и магии, и в них нет рецептов, как оживить глиняного истукана или сделать золото из свинца.

В те годы Прага, превратившись в столицу Австрийской империи, переживала второй после эпохи Карла IV «золотой век». Это произошло благодаря императору Рудольфу II, который был личностью неординарной: покровительствовал наукам и искусствам, но при этом был склонен к мистике. В его царствование Прага стала центром европейской культуры, привлекавшим ученых, художников, музыкантов, а также изрядное число шарлатанов, астрологов и алхимиков. Учитывая склонности и пристрастия Рудольфа II и его окружения, общение императора с бен Бецалелем выглядело бы вполне естественным, будь этот мудрый еврейский раввин на самом деле магом и каббалистом. Но такая слава пришла к нему много, много позже и является совершеннейшим мифом. Так или иначе, имеется только одно исторически достоверное свидетельство о встрече бен Бецалеля с императором: в 1592 году Рудольф удостоил рабби аудиенции, но о чем они говорили, неизвестно. Визит же императора в жилище бен Бецалеля (при этом Рудольфа будто бы сопровождал астроном Тихо Браге), равно как и чудеса, якобы явленные владыке, и его повеление в память об этих событиях высечь на доме изображение льва, относятся к области легенд.

Бен Бецалель был похоронен на кладбище Еврейского города, где также обрели вечный покой его сын и другие потомки мудрого раввина. Старое еврейское кладбище, кстати, ничуть не менее интересно, чем синагоги и экспонаты музея. На первый взгляд, оно похоже на хаос камней; двенадцать тысяч остроконечных древних обелисков торчат на небольшой площади, одни покосились, другие еще стоят ровно, и в этом лабиринте можно бродить часами. Между могилами, дополняя таинственную атмосферу этого места, шелестят на ветру кроны деревьев. Здесь хоронили людей на протяжении трех с лишним столетий: с середины XV до конца XVIII века, когда кладбище было закрыто. Самый древний памятник принадлежит поэту Авигдору Кара (умер в 1439 году), здесь покоятся пражский печатник Мордехай Кац (1592), астроном Давид Ганс (1613), финансист Мордехай Майзель (1601), ученый и собиратель книг Давид Оппенгейм (1736) и многие другие. Но могила бен Бецалеля под кладбищенской стеной самая известная. На камне надпись, которую можно перевести с иврита примерно так: «Превосходил мудростью всех учителей и, поучая, не упускал ни малого, ни большого».

В усыпальнице рабби есть щель: туда бросают свернутые в трубочку бумажки, на которых посетители старинного кладбища пишут свои просьбы. Причем неважно, на каком языке, — чародей поймет любого паломника и исполнит желание, если оно благочестиво. В далеком шестьдесят седьмом году Михаил Ахманов тоже оставил рабби свое прошение — чтобы прожить ему в счастливом браке до старости, не ведая измен и обмана. Все исполнилось в точности: супруги вместе вот уже сорок четыре года и от всей души рекомендуют читателям этой книги обращаться к рабби Льву.

У Владо Риши на сей счет тоже есть история. Случилось ему как-то посетить старинное кладбище, когда двое рабочих реставрировали надгробье бен Бецалеля и, развлечения ради, знакомились с желаниями паломников, разворачивая записки и читая их вслух. Большей частью люди просили здоровья, продвижения по службе, мира в семье и тому подобного. Но одна из записок гласила: «Рабби Лев, помоги мне сдать экзамен по марксизму-ленинизму!» Тут возникает сомнение, счел ли рабби эту просьбу благочестивой. Ведь коммунисты как-никак утверждали, что религия — опиум для народа, на что рабби вполне мог и обидеться.

Что же касается легенды о Големе, то она проникла в общественное сознание и закрепилась там тем же путем, что и Дракула с чудовищем Франкенштейна. Популярностью оба этих персонажа обязаны в первую очередь написанным в XIX веке знаменитым романам Брэма Стокера и Мэри Шелли, а затем и многочисленным фильмам, в которых данные сюжеты эксплуатируются до сих пор. То же самое произошло и с Големом. В начале XX века Густав Майринк написал роман «Голем», и уже в 1914 году был снят первый фильм на эту тему. Таким образом, Чехия обогатила мировую фантастику как минимум двумя знаковыми понятиями: создала Голема и роботов (о них речь впереди). А возможно, вклад Чехии еще больше, поскольку сам рабби бен Бецалель фигурирует во множестве сочинений этого жанра, включая и роман братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу».

Глава 15 Великий и могучий чешский язык

Есть такое понятие — носитель языка, то есть индивидуум, для которого данный язык является родным, понятным во всех нюансах и диалектах. Носитель верно воспринимает идиомы и выражения, относящиеся к различным жаргонам и сленгам, он даже способен сопоставить, основываясь на созвучии, неизвестные ранее слова с чем-то уже знакомым и в какой-то степени догадаться об их значении (за исключением специальных и научных терминов). Разумеется, далеко не все носители языка — люди начитанные и обладающие большим словарным запасом. Тут главное другое: поскольку человек вырос в ауре родного языка, то воспринимает не только его звуки, но и сопровождающие речь жесты, мимику, тональность. Лишь носитель того или иного языка (возьмем для примера наш родной русский) хорошо знает бытующие в речи пословицы и «крылатые выражения», способен понимать национальный юмор: так, он легко сообразит, что фраза «Бороться и искать, найти и перепрятать» была произведена от известного девиза «Бороться и искать, найти и не сдаваться». Лишь носителю русского языка ясно без комментариев, кто такие Петька и Анка-пулеметчица, что такое «армянское радио» и каким местом едят «березовую кашу». И, разумеется, лишь такому носителю понятны эвфемизмы типа «блин» и «ёж твою мать».

Очень редки случаи, когда некая персона является носителем двух языков: это, как правило, свидетельствует о врожденном лингвистическом даре или особых жизненных обстоятельствах, позволивших узнать оба языка как родные. Психологи считают, что родным становится тот язык, на котором ребенок активно общается с окружающими с самого раннего детства — можно сказать, язык игр со сверстниками. Тогда же закладываются и особенности произношения, которые в дальнейшем очень трудно изменить (вспомним, как мучался со своей ученицей главный герой произведения Бернарда Шоу «Пигмалион»).

К чему этот экскурс в лингвистику? Да просто мы хотим плавно подвести читателя к другому понятию — «родственный язык». Как известно, все славянские языки, несмотря на то, что они подразделяются на три ветви (восточные, западные и южные) восходят к единому древнему праславянскому языку, и потому в них немало одинаковых или почти одинаковых слов. Но вот беда: иной раз похожие внешне слова имеют совершенно разный смысл! Недаром лингвисты называют их «ложными друзьями переводчика». Ни один славянский язык не воспринимается русским человеком как абсолютно чуждый — мы акцентируем внимание на знакомых словах и в результате часто обманываемся. Причем смысловые отличия могут быть как на уровне нюансов, так и весьма существенными: иной раз какое-либо слово родственного языка воспринимается русским человеком как оскорбление, почти нецензурщина. Обратимся к примерам. Так, принятое в Чехии, Словакии и Польше вежливое обращение «пан» в русском языке носит насмешливый оттенок; в нашем понимании пан — это непомерно важный господин, любитель «надувать щеки». А теперь возьмем слово «позор», которое означает в русском языке негативное отношение к деянию гнусному, мерзкому, нечестивому. Однако на чешском «позор» — это «внимание», и такую надпись, да еще с восклицательным знаком, можно сплошь и рядом увидеть в чешских городах. «Внимание! По газону не ходить!», «Внимание! Ведутся строительные работы!», «Внимание! Крутой поворот!» Словом, всюду сплошной позор (конечно, для нарушителей правил).

Как уже упоминалось, один из авторов этой книги, Владо Риша — заядлый баскетболист. И вот какая с ним произошла любопытная история. Случилось ему в 1970 году играть в Ленинграде против советской команды, и чешские спортсмены, дабы привлечь внимание партнера, передавая мяч, постоянно кричали друг другу: «Позор! Позор!». Наконец это расслышали зрители и русские баскетболисты, а расслышав, стали озираться в недоумении: кому позор. за что позор. Впечатление было такое, будто чехи сознательно деморализуют советскую команду, комментируя всякий неудачный бросок по кольцу и прочие огрехи ее игроков. Заметим, что чешско-словацкое слово «позор» (с ударением на первое «о») звучит очень энергично и прекрасно подходит для всевозможных выкриков: ведь в нем только два слога, в отличие от неуклюжих русского и английского вариантов — «внимание» и «attention».

Однако увлекательная история про слово «позор» на этом еще не закончена. Будучи как-то в Хорватии, Михаил Ахманов пришел к заключению, что хорватский язык ближе к русскому, нежели чешский. Он поделился этим открытием с гидом Еленой, бывшей москвичкой, которая давно живет в Хорватии. Та захихикала: «Да уж, ближе некуда! Один позор за нашу кучу чего стоит!» Выяснилось, что это выражение переводится как «гордость за нашу родину», так что русское слово «позор» имеет в сербохорватском языке прямо противоположное значение — «гордость». Ну а «куча», как вы уже поняли, это «родина». Забавную надпись Ахманов также обнаружил у бассейна: «Не скакати в воду», то есть запрещается прыгать, чтобы не поднялись брызги.

Казус с сербским языком приключился и у Владо Риши, когда в юности он со своей девушкой загорал на пляже, еще в бывшей Югославии. К девушке подошел местный паренек с предложением ее «сликать». Ей это очень не понравилось, и в ответ она сказала нахалу, как говорится на русском, «пару ласковых». Как выяснилось впоследствии, только зря обидела человека! Девушка просто-напросто спутала два похожих слова: чешское «свликати» («раздевать») и сербское «скликати», что на молодежном жаргоне того времени обозначало «сфотографировать».

Вернемся, однако, к чешскому языку. Со словами, обозначающими формулы этикета, особых проблем нет: «извините» — «проминьте», или более понятное «пардон», «пожалуйста» — «просим», «спасибо» — «декую». Однако заметим, что заимствованное из французского извинение «пардон» чехи произносят на полном серьезе, тогда как в русском языке в подобном случае явно присутствует иронический оттенок: это говорится либо в шутку, либо в ситуации, когда от человека требуют извинений, а ему извиняться совсем не хочется. Вот тогда и прозвучит сквозь зубы «пардон», а не вежливое «извините» или «простите».

Оценочные слова «хорошо» и «плохо» — «добрже» («добре») и «шпатне» («зле») тоже вполне соответствуют русским словам, равно как и «вступ» — «вход» и «выступ» — «выход». Будут понятны нашим соотечественникам и названия чешских трапез: завтрак — «снидане», ужин — «вечерже» (то есть «вечеря»), а обед он и есть «обед» (правда, произносится слово чуть иначе: «объед»). «Вечеря» в русском — слово хоть и устаревшее, но знакомое («Тайная вечеря» — известный в живописи сюжет), а «снидать» в смысле «есть» — явный украинизм. Отметим еще одну любопытную особенность: и в чешском, и в русском понятия «язык» (чехи произносят это слово с ударением на первый слог) как часть тела и язык как средство общения обозначаются одним и тем же словом (в отличие, например, от английского, где для передачи первого значения используется «tongue», а второго — «language»).

Но существуют и очень забавные вариации смысла, приводящие к курьезам. В связи с этим приходит на память анекдот советских времен: чешский парень танцевал с русской девушкой и хотел сказать, что в Советском Союзе «красивая жизнь», а сказал, что у девушки «красный живот». Чешские слова «красный» и «живот» обозначают «красивый» и «жизнь» (вспомним Красную площадь и русских богатырей, что сражались «не щадя живота своего»), и если в русском языке они являются устаревшими, то в чешском сохранились в своем первоначальном значении. Красный цвет обозначается также понятным нам словом «червоный», а «живот» на чешском будет «бржихо» (похоже на русское просторечие «брюхо»). Встречаются также и слова-перевертыши, смысл которых прямо противоположен смыслу русских: например, «вонявка» — «духи», «заказать» — «запретить», «черствый хлеб» — «свежий хлеб». Некоторые слова звучат для русского уха очень забавно: «нафукнуть» — «надуть» (например, газом шарик), «падло» — «весло», а слово «шукать» («искать», пришло в русский из украинского) в приличном обществе вообще не произносят. Но на устаревшем чешском «шукать» тоже значит «искать», так что иногда с ним можно встретиться в старых книгах.

Поразительно, что чешский язык, веками находившийся под сильнейшим прессингом немецкого, выработал свои славянские термины для некоторых артефактов, профессий и так далее, которые в русском обозначаются заимствованными словами. По-чешски «компьютер» — «почитач», «стюардесса» — «летушка», «госпиталь» — «немоцнице». Это заслуга деятелей чешского национального Возрождения, так называемых «пуристов», боровшихся за чистоту родного языка.

Благодаря этому в чешском языке значительно проще, чем в русском проследить этимологию того или иного слова: «летадло» — «самолет», «йизденка» — «проездной билет», «покрок» — «прогресс» (от слова «крок» — шаг; то есть постепенное продвижение вперед, шаг за шагом).

А теперь еще одна забавная история. В мае 1989 года, во время третьего визита в Прагу, о котором речь еще впереди, Михаил Ахманов как-то гулял по Вацлавской площади с Виктором Богдановым, представителем НПО «Буревестник». Виктор тогда жил в Праге, заключал с чехословацкими фирмами контракты на поставку рентгеновского оборудования из СССР и худо-бедно владел чешским языком. Когда курильщик Ахманов обнаружил, что у него закончились спички, он ненадолго покинул Богданова и направился к табачной лавочке. И вдруг видит, что Виктор бежит за ним следом:

— Только ни в коем случае не просите спички! Запомните: вам нужны поджиганки или запалки! Не говорите слово «спички»!

— А что со спичками не так? — изумился Ахманов.

— «Спички», — пояснил Виктор, — это на местном сленге прозвище проституток.

Какой именно сленг он имел в виду, — сугубо пражский, или молодежный, или криминальный, — осталось неизвестным. Ахманов, дабы не смущать понапрасну в лавке девицу-продавщицу, показал ей пустой коробок, и ему тут же выдали полный.

В этой истории масса нестыковок, поскольку в голове у бедного Виктора перемешались несколько славянских языков. Во-первых, для обозначения спичек чехи действительно используют два слова: «запалки» и «сирки», а вот откуда взялись «поджиганки», этого мы не знаем — возможно, из какого-нибудь другого славянского языка или его диалекта. Во-вторых, «проститутка» на чешском (держитесь крепче за стул!) — «невестка» (русское слово «невестка» переводится как «сноха»). В-третьих, попросив по-русски спички, Ахманов мог-таки нарваться на неприятности из-за созвучия словам «пичка», «пича» (это чешский вульгаризм для обозначения женского полового органа). Так что будьте осторожны, когда окажетесь в Чехии! Попросите у чеха гвоздь, а он будет недоумевать, зачем вам понадобился дремучий лес (ведь «гвоздь» по-чешски — «гржебик»). Выразите свое восхищение заходом солнца, а вас поймут не так, потому что «заход» на чешском — это «уборная», а тот «заход», который вы имели в виду, будет «запад».

Но не будем говорить о «заходе» и, тем более, о «невестках». Для порядочных представительниц слабого пола в чешском разговорном языке имеется целая стратиграфия обозначений — в зависимости от возраста, а также телесных и умственных достоинств. Юную неопытную девчушку называют «зайчиком», симпатичных молодых девушек — «жабками» или «роштенками» (последнее слово в литературном языке обозначает «ростбиф»), а интеллектуальных элегантных дам — «кочками» и «кочичками» («кошками» и «кошечками»). Тех, кто попроще, зовут «слепице» («курица»), а если женщина еще в теле и не следит за собой, ее именуют «шкатулей» (слово это очень обидное, поскольку обозначает кикимору).

Очень колоритно звучат по-чешски названия некоторых кулинарных блюд (но об этом речь у нас еще впереди) и животных: «кыкркавец» — ворона, «гад» — змея, «велрыба» (то есть огромная, великая рыба) — кит и наконец «жралок» — акула.

Однако, пожалуй, самые важные слова в любом языке — это те, которые выражают согласие и отрицание. И если чешское «нэ» созвучно русскому «нет» и в какой-то мере похоже на английское «ноу» и немецкое «найн», то вот чешское «да» — «ано» — аналога не имеет. Как известно, греческая приставка «а» традиционно используется для придания некоторым словам противоположного смысла (например, алогичный — это нелогичный), так что значение слова «ано», на наш взгляд, можно трактовать как «не нет», то есть «да». Есть у чехов и еще один вариант согласия: он звучит как «йо» и похож на английское «йес».

Если сравнивать славянские языки с романскими и германскими, то первые, по нашему мнению, гораздо выразительнее благодаря богатейшей системе суффиксов. С их помощью можно произвести от исходного слова ряд вариаций, создать однокоренные слова, выражающие ласку, иронию, пренебрежение, изменение размера в сторону как уменьшения, так и увеличения и так далее. Возьмем, например, слово «рука», от которого происходят уменьшительно-ласкательные формы «ручка», «рученька», «ручечка», пренебрежительное «ручонка» или же «ручища» (так мы выразимся об огромной руке). На английском же языке со словом «рука» («hand») таких метаморфоз не совершишь, тут для создания тех или иных коннотаций необходимы прилагательные — маленькая рука и большая, жалкая и тощая, мощная и огромная. А вот в чешском, как и в русском, полно вспомогательных суффиксов: можно сказать «рука», «ручка», «ручинька», «ручичка» (у маленьких детей; интересно, что это слово обозначает также часовую стрелку), а большая рука будет «ручиско».

Эти тонкости особенно важны при передаче личных имен, так как с их помощью определяется отношение к конкретной персоне. Сначала вспомним, как обстоит дело в русском языке. Ну вот, например, полное имя — Михаил; «домашнее», или имя для близких, — Миша; уменьшительное — Мишка; ласкательное — Мишенька. Есть и другие формы, как славянского корня, так и заимствованные из иных языков: Мишаня, Михась, Михал, Майкл, Майк. Но в любом случае, если в конце имени добавляется — ка (Мишка, Вовка, Ленка, Танька и так далее) это означает не просто уменьшение, но зачастую также пренебрежение и даже грубость; называть так человека не всегда вежливо. В чешском же сложилась иная традиция — солидная дама может носить полное имя Ленка или Агнешка. Даже любимую в Чехии королеву, мать императора Карла IV, называют не иначе, как Элишкой. В восприятии чехов Элишка, Ленка, Агнешка — вовсе не уменьшительная форма имени, как в русском, а имя как таковое.

Отметим, что поскольку языки наши родственные, чешские переводчики тоже сталкиваются с определенными проблемами. Случается, что например, русское предложение: «Мы приехали к вам накануне» переводят как «Мы приехали к вам на пушке» (сбивает с толку созвучное чешское слово «канон» — «пушка»). Русская фраза: «Куда же вы идете?» может быть воспринята как «Куда же вы, идиот?» (для чешского уха слова «идете» и «идиот» звучат очень похоже).

Ну и напоследок еще одна история, о том, как одна-единственная буква может повлиять на карьеру военного человека. Если помните, отец Владо Риши был офицером и году так примерно в пятьдесят седьмом учился в Ленинграде, в военной академии. Его сокурсником оказался чешский подполковник, который позже стал министром обороны Чехословакии. Русский язык у него был не самый лучший, и как-то раз он попросил Ришу-старшего перевести некую фразу. Надо сказать, что подполковнику очень нравилась буфетчица в столовой академии, и, с целью развития дальнейших отношений, он хотел сделать ей комплимент, сообщив, что она продает замечательные сосиски. Отец Владо перевел это так: «У вас очень хорошие сосики». С тем подполковник и отправился к своей буфетчице, но получил не улыбку, а солидную оплеуху. А отец Владо Риши никак не мог дослужиться до генерала, пока бывший его сокурсник занимал пост министра обороны.

Завершая эту главу, отметим, что язык живет и развивается, питаясь из двух источников: один из них — люди, чешский народ, другой — писатели, литераторы. В глазах мирового сообщества тот язык является великим и могучим, который породил великие произведения, то, что вошло в сокровищницу общечеловеческой культуры и возвеличило нацию. И потому напомним, что чешский язык — это язык вдохновенных проповедников, подвижников и просветителей Средневековья и эпохи национального Возрождения, язык Яна Амоса Коменского и Божены Немцовой, Алоиса Ирасека и Карела Чапека, Ярослава Гашека и Витезслава Незвала, Милана Кундеры и Ярослава Сейферта.

Поистине велик и могуч чешский язык!

Глава 16 Немного истории. Время первых Габсбургов

В нашем историческом экскурсе мы остановились на том, что в 1526 году на чешский трон взошел Фердинанд I Австрийский из дома Габсбургов. Его супруга Анна являлась сестрой погибшего в сражении с турками короля Людовика, и, казалось бы, Анна и ее муж должны наследовать престол Чехии. Но в этом им было отказано: чешские паны, рыцари и горожане были против. Так что Фердинанд стал чешским королем не по праву наследования, а лишь после процедуры избрания его сеймом — вот свидетельство того, сколь велики были в ту эпоху привилегии панства и вольности, дарованные чешским городам. Разумеется, подобное ущемление королевской власти новому государю не понравилось. К тому же Фердинанд и его наследники относились к числу ревностных католиков, а в Чехии дворяне и горожане (как чехи, так и немцы) в подавляющем большинстве были протестантами. В период гуситских войн и после них в стране возникли секты различного толка, члены которых придерживались крайне радикальных воззрений, но основная часть населения считала себя утраквистами, а по сути же эти люди являлись лютеранами. Это означало, что чешские протестанты всегда могут рассчитывать на помощь немецких единоверцев, например, саксонского курфюрста.

В результате следующие сто лет прошли в непрерывных склоках между представителями чешских сословий и государями из дома Габсбургов. Чаша судеб колебалась: иногда верх одерживал король (точнее, император, ведь Габсбурги правили империей), иногда сейм диктовал монарху свою волю. Чехия боролась за свободу вероисповедания, за право выбирать короля и за сохранение других привилегий, дарованных еще императором Карлом IV. Габсбурги же, за редким исключением, стремились к абсолютной власти и искоренению протестантской ереси. В этом противостоянии были яркие моменты, одним из которых стал так называемый «Кровавый сейм» 1547 года. Фердинанд I, воевавший с саксонским курфюрстом Иоганном, не смог собрать войска в Чехии, так как представители военного сословия и простой народ скорее сочувствовали протестантам-саксонцам, чем своему королю-католику. Все же Фердинанд разбил саксонцев, а затем направился со всей своей армией в непокорную Прагу, где как раз собрался сейм. Город капитулировал, и император принялся чинить расправу: два дворянина и два горожанина были казнены, Прага и другие чешские города, а также сейм лишились многих привилегий. Эта утрата политических свобод стала поражением сословий Чехии, а за ним последовала атака на протестантскую церковь. До костров дело не дошло, но, дабы вселить в еретиков страх Божий, Фердинанд призвал иезуитов — известных специалистов в этой области. Их орден появился в Праге в 1556 году, и император пожаловал им несколько костелов. Справедливости ради отметим, что Прага обязана первому Габсбургу не только пришествием иезуитов, но и прекрасным Королевским садом и зданием Летоградка (Королевского летнего дворца), который возвели в 1538–1563 годах.

После смерти Фердинанда в 1564 году империя Габсбургов, включавшая Австрию, Венгрию и Чехию, а также иные, более мелкие владения, отошла к его сыну Максимилиану II. Он славился как человек веротерпимый, но надеждам, которые возлагали на нового правителя, было не суждено осуществиться: католическая реакция в Чехии продолжала наступать.

Максимилиан правил недолго и умер в 1576 году, оставив трон старшему сыну Рудольфу II (1552–1612). Этот молодой властитель оказался личностью неординарной и настолько странной, что мнения о нем современников и историков весьма противоречивы. Трудно сказать, было ли его тридцатипятилетнее правление благом для Чехии, но вот Праге оно, безусловно, пошло на пользу: Рудольф покинул Вену и сделал Прагу своей резиденцией и столицей империи. На время к городу словно бы вернулся блеск прежнего величия, настал пусть не новый «золотой век», но что-то весьма на него похожее: королевский дворец в Граде перестраивали, расширяли и украшали, в садах рядом с ним появился зверинец, возводились новые костелы, сокровища искусства стекались в императорскую кунсткамеру, а главное, Прага стала желанным прибежищем для ученых, художников и искусных мастеров со всей Европы. Для мошенников и авантюристов, кстати, тоже, но тут уж ничего не поделаешь — ибо странный император их вовсю привечал.

Рудольф вырос при испанском дворе, у своих родичей Габсбургов, правивших не только Испанией, но также многими владениями в Европе и огромными заморскими территориями. Возможно, мрачная торжественность Эскориала оставила столь сильный след в его юной душе, что он навсегда стал меланхоликом, бегущим от людей и грубой реальности бытия; а может, он был таким от природы, и жизнь в Испании лишь усилила эти черты его нрава. Так или иначе, Рудольф не озаботился тем, чтобы найти себе королеву и оставить законного наследника (хотя фавориток имел); он вообще избегал общества, предпочитая созерцание картин, чтение книг и занятия оккультизмом. При таком складе характера Прага с ее загадочной атмосферой подходила Рудольфу больше Вены; в Праге он и обосновался. Он приближал к себе людей искусства, а также антикваров и выдающихся ученых, таких, как астрономы Тихо Браге и Иоганн Кеплер. Но в то же время король, интересовавшийся магией, астрологией и алхимией, не отказывался и от услуг персон сомнительной репутации, вроде Джона Ди и Эдварда Келли. Рудольф пытался вникнуть в тайны гороскопов, искал философский камень и способы превращения неблагородных металлов в золото, он был страстным коллекционером, собирателем картин, икон, медалей, драгоценных камней и прочих редкостей. (К сожалению, большая часть этих сокровищ была расхищена шведами во время Тридцатилетней войны.) Император Рудольф, несомненно, был умным человеком, но тяга к созерцанию и мистицизму явно перевешивала решительность и рассудительность, коих ожидают от правителя. Словом, император был с большими причудами.

Причуды эти иногда вели к настоящим трагедиям. Так, датский дворянин Тихо Браге (1546–1601) в зените своей славы служил у императора Рудольфа придворным астрологом. Нам этот ученый муж известен своими отличавшимися наивысшей для того времени точностью наблюдениями за небесными телами (в частности, за Марсом), что впоследствии позволило Иоганну Кеплеру вывести законы движения планет. Однако Браге был не только ученым, но и благородным дворянином, и не раз приходилось ему драться на дуэли, в результате чего он потерял кончик носа (чтобы скрыть потерю, он использовал нашлепку из воска, а иногда — особый серебряный наконечник). Кроме драчливости, имелся у Тихо Браге еще один недостаток — тяга к спиртному. Как-то раз император собрал во дворце своих ученых, алхимиков и астрологов, стал их поить, но запретил отлучаться в кабинет задумчивости. Скажете, что за странная причуда? Ну, на то Рудольф и был странным императором… Так вот, бедняга Тихо Браге переусердствовал с выпивкой и умер на месте от разрыва мочевого пузыря. Похоронили его с почетом, в храме Девы Марии перед Тыном; надгробие украшают его портрет и девиз: «Лучше быть, чем казаться».

Одним из самых страстных увлечений Рудольфа была алхимия, что делало его двор очень притягательным для шарлатанов. Алхимики стекались к нему со всей Европы, увеличивая славу Праги как города таинственного и колдовского. Весьма известным был англичанин Джон Ди (1527–1608), утверждавший, что ему якобы ведомы язык птиц и прочие оккультные таинства, однако есть подозрение, что на самом деле Ди являлся вовсе не алхимиком, а английским шпионом. Вслед за ним в Праге появился другой авантюрист из туманного Альбиона, уже упоминавшийся нами Эдвард Келли (1555–1595), прототип доктора Фауста. Для начала он продемонстрировал императору эксперимент, в ходе которого, если верить сохранившемуся описанию, фунт ртути с помощью капельки некоей красной жидкости превратился в чистое золото. Рудольф был очарован и осыпал Келли милостями и деньгами. Ловкач нашел себе супругу с богатым приданым, купил пивоваренный заводик, мельницу, несколько поместий и два дома в Праге (один из них и стал известен впоследствии как «Дом Фауста»). Говоря современным языком, у Келли были явные задатки бизнесмена: развлекая короля опытами, он не забывал регулярно пополнять собственный карман, собирая немалые доходы с поместий, пивоваренного завода и мельницы. Так продолжалось какое-то время, а затем Рудольф смекнул, что его водят за нос: Келли упорно не желал открыть его императорскому величеству тайну философского камня. И тут, к радости Рудольфа, задиристый мудрец-алхимик имел несчастье прикончить на дуэли приближенного короля; его схватили, упрятали в темницу в замке Кршивоклат и принялись выпытывать алхимические секреты. Поначалу Келли держался стойко, но потом все же дал согласие на «великое делание» (так в алхимии называлось изготовление философского камня из некоего «первовещества») и в ходе подготовки опыта бежал. Однако веревка, по которой он спускался в крепостной ров, оборвалась, алхимик упал и сломал ногу. Ее пришлось ампутировать, и Келли остаток жизни вынужден был ковылять на протезе. Император его простил, но, вероятно, состояние Келли пошло прахом: он влез в долги и, в конце концов, опять оказался в тюрьме, в городе Мост на северо-западе Чехии. Оттуда мошенник снова попытался сбежать, веревка и на этот раз не выдержала, и наш алхимик сломал вторую ногу. Его перевезли в Прагу, и там Келли отравился, сведя счеты с жизнью; ему тогда исполнилось всего сорок лет. Хоть этот человек был шарлатаном и авантюристом, но, несомненно, обладал редким мужеством и дерзкой отвагой, достойными того, чтобы их описали в приключенческом романе в духе Дюма.

Кроме Ди и Келли, жили в Праге и другие алхимики, и следы их пребывания можно сегодня обнаружить во многих городских районах. Причем следы как реальные (вроде «Дома Фауста» и Пороховой башни, в которой одно время находились алхимические лаборатории), так и мифические. Вот, например, никому не известно, как и почему родилась легенда о том, что раньше на Златой уличке жили алхимики. На самом деле их там никогда не было, а история улочки, что идет вдоль крепостного вала у стены Града, такова: после пожара 1541 года здесь поселились в ветхих хибарках несколько златокузнецов (так назывались чеканщики по золоту), в честь которых улица и получила свое название. Король Рудольф позволил стражникам, охранявшим Град, ставить домишки в изгибах стены, и постепенно на смену ювелирам пришли солдаты и дворцовые слуги, а потом тут стал селиться и просто нищий люд. В свое время Злата уличка представляла собой настоящие трущобы рядом с королевским дворцом, но за четыреста лет место это обрело респектабельность и сделалось весьма притягательным для туристов. Правда, для этого есть и другие причины: гид обязательно расскажет вам, что здесь жили и творили Франц Кафка, лауреат Нобелевской премии поэт Ярослав Сейферт и другие известные люди (хотя, возможно, это тоже всего лишь миф). Нынче Злата уличка со всеми своими крохотными домишками является музеем, и здесь располагается множество сувенирных лавок.

Но вернемся к императору Рудольфу и его причудам. Кончились они плохо: за несколько лет до смерти рассудок государя помутился. Бедняга ничего не решался предпринять, не составив предварительно гороскоп, боялся призраков, яда, наемных убийц, взывал о помощи к сатане и творил прочие безумства. Управлять империей в таком душевном расстройстве было трудновато, и клан Габсбургов это отлично понимал. Поэтому в 1608 году в Праге появился венский наместник Матиас (в ином написании — Матвей), младший брат Рудольфа, чтобы склонить императора к передаче ему если не всей полноты власти, то хотя бы к предоставлению права временно управлять державой. Рудольф не согласился, назревал вооруженный конфликт, но братья все же помирились, и Рудольф признал Матиаса своим наследником.

Чешская знать решила воспользоваться этим конфликтом и затруднительным положением императора, чтобы вернуть былые вольности. С этой целью в Праге в 1609 году собрался сейм, направивший послание Рудольфу. Но император не пожелал идти на политические уступки, хотя его все-таки вынудили подписать грамоту о свободе вероисповедания. Тем временем в пределах чешского королевства появились отряды наемников, возвращавшихся с войн, которые Австрийская империя вела с турками. Солдаты эти были хуже разбойников: они грабили и убивали жителей, предавая все вокруг огню и мечу, и двигались к Праге при полном бездействии императора. Устрашенные горожане вызвали на помощь Матиаса, тот явился с конным войском и утихомирил разгулявшихся наемников, а заодно добился отречения Рудольфа и занял трон. Через год, в 1612 году, бывший император умер и был погребен в соборе святого Вита, где уже покоились его дед Фердинанд I и отец Максимилиан II. Три властителя из династии Габсбургов похоронены не в Вене, а в Праге — это ли не знак того, какой именно город и какой храм считались величайшими в Австрийской империи!

Но вскоре звезда Праги склонилась к закату. Австрийский трон достался императору Матиасу II, избравшему своей столицей Вену, где он прежде был наместником Рудольфа. Прага лишилась статуса главного города империи, но это еще половина беды; другая состояла в том, что усилились гонения на протестантов. Покорность была не в характере богемцев; им не оставалось ничего другого, как сопротивляться. Говоря именно о богемцах, мы хотим подчеркнуть, что протестанты чешского и немецкого происхождения объединились, а в стане их врагов, приверженцев императора и католической церкви, тоже были как немцы, так и чехи. Так что не нужно удивляться тому, что среди восставших встречаются люди с чешскими и немецкими именами, и то же самое — в лагере их противников; кроме того, многие знатные чехи носили фамилии, переделанные на немецкий лад.

Матиас II, престарелый и бездетный, объявил наследником своего кузена, также из дома Габсбургов. В 1617 году тот под именем Фердинанда II стал чешским королем, а два года спустя — и императором. Чехии это не сулило ничего хорошего — Фердинанд был энергичным правителем, и за ним тянулась слава истового католика. Уверившись, что послаблений ждать не приходится, протестанты в марте 1618 года собрались в Праге на съезд, выбрали своим предводителем графа Матиаса Турна (кстати, его родным языком был немецкий) и направили королю жалобу, требуя, как и прежде, свободы вероисповедания и равных прав с католиками. Ответ был отрицательный. И тогда, 23 мая 1618 года, группа разгневанных протестантов под водительством графа Турна поднялась в Пражский Град, где размещалась королевская канцелярия. Разговор получился на повышенных тонах и кончился тем, что визитеры выбросили из окон трех сторонников короля — Ярослава Мартиница, Вилема Славата и Филиппа Фабрициуса. Этот эпизод известен как вторая пражская дефенестрация, закрепившая на практике столь полезный способ расправы с неугодными чиновниками. Но в данном случае обошлось без смертоубийства: троица, которую пустили полетать, свалилась в ров на кучу навоза, все чиновники остались живы и сумели ускользнуть из Праги.

Мятежники, захватив Град, объявили Фердинанда II низложенным и выбрали королем протестанта Фридриха Пфальцкого. Но царствовал он недолго, всего лишь два года. На страну стремительно надвигались печальные события, ставшие для Чехии национальной трагедией: мы имеем в виду поражение в Белогорской битве в 1620 году и кровавую Тридцатилетнюю войну.

Глава 17 Рассказывает Михаил Ахманов: 1989 год, третий и четвертый визиты в Прагу

Как сладко пахла сирень в садах на склоне Пражского Града! Память об этом аромате я храню уже больше двух десятилетий. Мой загородный дом под Петербургом тоже окружен кустами сирени, и в мае, если закрыть глаза и вдохнуть ее запах, кажется, что я опять в Праге, стою на речном берегу, и напротив, за Влтавой, поднимается холм, весь в цветах и зелени, и веет оттуда теплый ветер. В такие моменты я думаю, что жизнь все же изменилась к лучшему — ведь спустя совсем недолгое время я могу и в самом деле очутиться в Праге. Всего-то только и надо: купить путевку, получить визу и сесть в самолет. Никакие парткомы и райкомы теперь не нужны, они лишь тени прошлого, воспоминание о прежней мерзости и глупости. Я свободен! И Чехия свободна тоже, и нет над нею господина ни в Вене, ни в Берлине, ни в Москве.

Итак, тысяча девятьсот восемьдесят девятый год, весна. Случилось чудо — меня посылают в командировку в Чехословакию! Почти двадцать лет я работаю в своем институте, и никогда меня прежде никуда не посылали — в смысле, за рубеж. В Норильск — пожалуйста, в Иркутск — без проблем, в Москву — раз плюнуть… А вот в Польшу, Румынию, ГДР или, тем более, ФРГ — никогда и ни за что! В своей области я известный ученый, я получаю приглашения на конференции в другие страны, я пишу доклады, перевожу их на английский, и с ними кто-то едет — не я. Этот «не я» объясняет зарубежным коллегам, почему доктор N. не прибыл, чтобы лично поделиться с ними умными мыслями: ну, скажем, доктор N. внезапно заболел или творит очередную теорию, и этот процесс нарушать никак нельзя. А доклад — вот он, доклад, и мы его сейчас зачитаем. Только прошу вопросов не задавать, не ответить на ваши вопросы без доктора N.

Это «не я» там объясняется, где-то в Будапеште или Мюнхене, а я — в кабинете директора института. Директор прячет глаза и бормочет, что отправил бы меня со всей охотой в Будапешт или Мюнхен, однако у чиновников из министерства свое мнение. Нельзя посылать беспартийных, нельзя посылать слишком умных, нельзя то, нельзя это… Директор наш был неплохой человек, толковый. Он говорит, я киваю, и мы оба знаем, в чем проблема: у доктора N. нос не той формы. (Это эвфемизм советских времен. Вообще-то нос у меня совершенно обычный.)

Нельзя, нельзя, и вдруг стало можно. Отправляйтесь, доктор N., на конференцию, коль вас туда зовут. Вот командировочные, вот билеты, вот служебный паспорт с визой… Чудеса! Перестройка, мать ее ёж! Жаль, запоздала лет на тридцать…

Сажусь в самолет, лечу в Прагу. Там меня встречает Виктор Богданов, представитель нашей компании «Буревестник». В Праге полдень, и, устроившись в гостинице, я иду с Виктором гулять. Суббота, почти все магазины закрыты, и, к сожалению, закрыт магазин с нашими русскими книгами около Вацлавской площади. Место, прямо скажем, легендарное, там можно было найти дефицит, и я этот магазин усердно посещал — больше ста книг в моей библиотеке привезены из Чехословакии. Но что поделаешь, суббота! День в Праге не торговый.

Гуляем в садах под Пражским Градом, потом идем к Карлову мосту, и я стою там с полчаса, любуясь Брунцвиком. Он пленил мое воображение еще в детстве, когда лет в девять или десять попались мне «Старинные чешские сказания» Ирасека; помню, как мальчишкой искал другие книги о Чехии, о ее героях и князьях, о гуситских войнах, но, увы, ничего найти не мог.

Переходим мост и направляемся к Вацлавской площади. Там Виктор меня покидает, а я, благополучно купив спички (помните эту курьезную историю?), решил отправиться в Национальный музей. Я уже вскользь упоминал о нем, когда рассказывал о своем первом визите в Прагу. Этот дворец в стиле неоренессанса был возведен в конце XIX века, в эпоху чешского национального Возрождения, и с самого начала предназначался для здания музея. Брожу по залам, разглядываю зоологические и минералогические коллекции, поднимаюсь под купол, туда, где находится Пантеон, — здесь стоят изваяния великих чехов, потом снова возвращаюсь вниз, в нумизматическую галерею, где выставлены редкие монеты и медали. В музее тихо, прохладно и безлюдно; после шумного Эрмитажа кажется, будто перебрался из центра города в дачный поселок. Я заметил, что Чехословакия вообще спокойная страна, шум и беспорядок здесь проистекают в основном от туристов.

Покидаю музей и чувствую, что пора перекусить. Конечно, не в роскошном ресторане и даже не в кабачке — жалко времени, не хочется уходить с улиц. Но нужды в этом нет — на Вацлавской площади есть киоски, где можно получить шпикачку с кисловатой горчицей и кусок хлеба. Стоит это удовольствие восемь крон, а пиво — пять. Поедая шпикачку, я думаю о том, что Чехословакия не только спокойная страна, но и на диво стабильная. Двадцать два года назад, когда я впервые был в Праге, шпикачка тоже стоила восемь крон, проезд в городском транспорте — одну крону, а коробок спичек — двадцать геллеров. Как было, так и осталось. В век перемен, не всегда ведущих к лучшему, такое постоянство радует. Особенно когда вопрос касается шпикачек.

Перекусив, отправляюсь бродить по Старому Городу. Ищу пивную, куда водили нас чешские ребята в шестьдесят седьмом. Ее название мне не запомнилось, но, очевидно, то был один из знаменитых кабачков — там подавали один определенный сорт пива в литровых кружках, наливая его прямо из бочек. Вход туда вроде был с улицы, а потом мы уселись во внутреннем дворике за большими деревянными столами. Рядом гуляла компания солидных немцев лет сорока с лишним; из-за них мне и запомнился этот кабачок — пива мы тогда выпили в скромной дозе, а вот на немцев смотрели во все глаза. Они затеяли соревнование: каждый выпивал кружку, потом на пустую ставилась полная и тоже выпивалась, на вторую пустую опять ставилась полная и так далее. Всю эту стеклянную башню полагалось держать за ручку самой нижней кружки, а пить — из верхней. Кульминацией оказалась шестая кружка, и тут возникла сложная проблема: нижнюю кружку пришлось держать у пояса, а наклонить всю стопку немцам мешали животы. Животы у них были основательные, настоящие «пивные», емкостью не меньше пятнадцати литров. Это я точно могу утверждать: седьмую кружку, установленную на самой верхотуре, не смог осилить никто, тогда ее выпили отдельно и начали соревнование по второму кругу.

Вот этот кабачок я и искал, надеясь, что снова увижу пивных немецких спортсменов. Но не нашел и, пробродив до темноты, отправился к себе в отель.

Конференция, на которую я прибыл, собиралась в Высоких Татрах, в арендованной по такому случаю гостинице. Так что на следующий день мы с Виктором сели в самолет местной авиалинии и добрались до Попрада, а оттуда — автобусом до местечка Стара Лесна. Я прочитал свои доклады на русском; народ собрался из Чехословакии, Польши и ГДР, так что меня понимали все, за исключением одного британца. Ну и ладно. Что такое Британия с точки зрения Чехии? «Окраина цивилизованного мира, о которой мы знаем так мало, почти ничего!» Если помните, именно так: «А far away country of which we know little», — пренебрежительно отозвался о Чехословакии Чемберлен, подписывая вместе с союзниками предательское Мюнхенское соглашение, предопределившее захват страны Гитлером. Чехи (и я вместе с ними!) никогда этих слов не забудут и не простят английского премьер-министра.

Виктор тоже трудился в поту и мыле, заключал новые контракты. В одной только Чехословакии имелись сотни приборов, рентгеновских спектрометров и дифрактометров, созданных нашим институтом. Виктор их обслуживал, ремонтировал, а в случае необходимости вызывал специалистов из Ленинграда. Другие зарубежные страны, от Болгарии до Финляндии, тоже с охотой приобретали нашу аппаратуру — она была надежной и более дешевой, чем продукция западных фирм. Сейчас бывший мой институт, увы, пребывает в полном забвении и таких приборов не выпускает.

Обратная дорога получилась у нас интересной. Из Попрада мы с Виктором вылетели в Братиславу, столицу Словакии, чудесный город, где, к сожалению, я провел только пять часов, затем самолетом добрались до Праги. Был вечер пятницы, и на следующий день, в субботу, магазин русской книги опять оказался закрыт, но это меня не расстроило: я уже отоварился в Братиславе, где книжная лавка ничем не хуже. Тогда мне казалось, что наши книги продаются лишь в Братиславе и Праге, столичных городах, которым положена такая роскошь. Позже, побывав в других городах, я выяснил, что и там есть магазины русской книги, и пасутся в них не только наши туристы, о чем уже рассказывал Владо. Многие чехи и словаки отлично знали русский язык, покупали и читали нашу литературу, но все же что-то и нам, приезжим, оставалось. Если вспомнить, какой книжный голод царил тогда в СССР, неудивительно, что у человека, попавшего в такую лавку, глаза разбегались и не знал он, бедняга, что хватать, фантастику, детективы или романы Пикуля, Ладлема, Хейли, Фейхтвангера. Признаюсь честно: я хватал всё. Но из последней своей поездки в Чехию, случившейся в 2010 году, я не привез ни одной книги. Теперь книги у нас не дефицит, дефицит — порядочные люди.

А в том далеком восемьдесят девятом году мне вновь улыбнулась удача: я еще раз посетил Чехословакию, и случилось это в ноябре. Можно сказать, это была целая полоса удач: все складывалось один к одному — и то, что меня послали в командировку, и то, что пришлась она на ноябрь, и то, что в Прагу мы с моим коллегой Юрием вылетели 11 ноября. Еще бы четыре-пять дней, и отменили бы нашу поездку, несмотря на контракт с комбинатом в Усти-над-Лабем, — в его научных лабораториях мы должны были поставить новый комплекс программного обеспечения. Однако судьба была на нашей стороне! И вот 11 ноября, в субботу, мы приземлились на пражском аэродроме, а в воскресенье Виктор Богданов повез нас на своей машине в Пльзень.

Это большой крюк, если ехать в Усти-над-Лабем, но в Пльзене у нас тоже были дела. Там, в НИИ концерна «Шкода», работал и работает по сию пору Ярослав Фиала, один из крупнейших чешских физиков, специалист в области рентгендифракционного анализа. Я познакомился с ним примерно в 1987 году, когда он приезжал в Ленинград на наше предприятие; с тех пор мы переписываемся и иногда встречаемся, но обсуждаем уже не научные вопросы: нас с Ярославом связывает дружба. В каком-то смысле этот прекрасный душевный человек стал для меня символом Чехии.

В Пльзене мы пробыли пару дней, затем перебрались к месту назначения, в Усти-над-Лабем. Это уютный городок у реки, окруженный лесистыми холмами; лежит он на северо-западе Чехии у границы с Германией, всего в каких-нибудь двадцати километрах. Главное предприятие в городе — химический комбинат, а при нем — лаборатории, целый научный институт, в котором ведутся разработки новых видов продукции. К нам прикрепили Милана Петрака, тогда еще молодого специалиста, очень серьезного юношу; от Фиалы я узнал, что со временем Милана избрали директором всего института. В Усти-над-Лабем мы провели десять дней: днем работали, а по вечерам гуляли по городу и окрестностям, иногда нас сопровождали Милан и его жена. Помню, что в выходные дни в городе было много немцев из ГДР и ФРГ, приезжавших за продуктами, которые в Чехословакии стоили тогда дешевле, чем в Германии. Усти-над-Лабем снабжался очень хорошо, даже лучше, чем Прага, и, конечно, был там превосходный книжный магазин.

А еще — универсам, с таким изобилием продуктов, о каком нам в Ленинграде не приходилось и мечтать. В те годы даже лучшие наши гастрономы предлагали максимум четыре-пять сортов колбасы и сыра, причем это считалось великим счастьем, ведь в других городах и того не имелось. Здесь же колбас в универсаме было как на показательной выставке: вареные, полукопченые и сырокопченые, да еще вдобавок ветчина, буженина и сосиски всяких видов. Мы с Юрием буквально объедались этими колбасами, такими свежими, будто их час назад привезли из колбасного цеха. Однажды я сказал Милану, что мы в полном восторге от чешской колбасы и от того, что на прилавках здесь ее лежит сортов сорок. Милан вздохнул и показал в сторону границы: «У нас сорок сортов колбасы, а у них — сорок сортов моркови». Думаю, он имел в виду все же не ГДР, а ФРГ; кстати, через пару лет я лично убедился, что с морковкой там действительно все в порядке, даже такая есть, что по вкусу от ананаса не отличишь. Теперь у нас в Петербурге изобилие колбас, а вот с морковкой по-прежнему напряженно, сортов всего два: мытая и немытая. Так что в продовольственной сфере нам еще есть к чему стремиться.

Пока мы трудились в Усти-над-Лабем, внедряя свои программы и восхищаясь колбасой, прошел слух о каких-то беспорядках в Праге. Об этом нам сообщил Милан, а затем и другие чешские коллеги — но тихо, даже не вполголоса, а совсем шепотом. В столице творилось что-то непонятное: на русский бунт с топорами и «красным петухом» не похоже, однако народ возмутился и стал раскачивать партийную вертикаль. Топоров и «петухов» я не ждал, это не пражская традиция, однако допускал, что сгоряча могли кого-нибудь выкинуть из окна, поддержав славу предков. Помню, как весь городок замер: люди не понимали, что происходит в стране.

Мы вернулись в Прагу 25 ноября и поселились в ведомственной гостинице, где жили советские специалисты. Виктор, приехавший за нами на машине в Усти-над-Лабем, ничего определенного не знал и мог только сообщить, что в Праге идут студенческие демонстрации: беспорядков вроде бы нет, но на улицы выходить нельзя. Так распорядился наш посол: все советские граждане обязаны сидеть в гостиницах и, по возможности побыстрее, убраться из Праги. Перебоев с авиасообщением не ожидалось, и уже на следующий день, в воскресенье 26 ноября, нам предстояло улететь домой. С тем Виктор нас и оставил, пообещав, что завтра посадит в самолет.

Был уже вечер, и мы с Юрием, утомившись после поездки, перекусили и легли спать. Проснулись рано и стали размышлять: начальник нам посол или нет. Решили, что не начальник; в любом случае, мы свободные люди, и не дело всяких послов указывать, где нам сидеть и чем заниматься. Самолет ожидался ближе к вечеру, почти весь день был свободным, и хотя ситуация в Праге по-прежнему оставалась для нас неясной, мы понимали, что здесь происходит нечто историческое. Мы не были любопытствующими юнцами, обоим уже порядком за сорок, и жизненный опыт подсказывал: что бы здесь ни случилось, дома нам правды не скажут, соврут. Правду могли поведать только собственные глаза и уши.

Мы покинули гостиницу и отправились, словно по какому-то наитию, на Вацлавскую площадь. Если в Праге что-то происходило, это «что-то» могло твориться лишь на Вацлавской площади, в эпицентре множества других событий, более ранних, но столь же важных и решающих для Чехии и Праги.

Не помню, как мы туда попали, ехали на метро или шли пешком. Но зато сохранилось ясное воспоминание о безбрежном человеческом море, затопившем площадь: там собрались десятки тысяч людей, молодые и зрелого возраста, юноши и девушки, мужчины, женщины, дети. Владо впоследствии рассказал мне, что он тоже там был в этот день и, возможно, находился рядом со мной или где-то неподалеку, но тогда мы еще не знали друг друга. Впрочем, при таком скоплении народа и знакомым встретиться нелегко.

Эта огромная толпа стояла спокойно: никто не бил стекла в роскошных ресторанах, не переворачивал автомобили, не орал, не грозил кулаками — наоборот, люди улыбались. Потом я узнал, что ту революцию назвали «бархатной», но для меня она навсегда останется «революцией с улыбкой», ибо улыбка, а не звериный оскал был ее лицом. Выступали какие-то люди, их голоса гремели над площадью, и я, не понимавший чешской речи, думал: если бы все революции были такими! Без пены у рта и выкаченных глаз, без пулеметов и трупов на улицах… В тысячелетней Праге, где недовольных в былые времена чуть ли не повсюду пытали и казнили, где люди отчаянно дрались и выбрасывали друг друга из окон, свершалось чудо: народ миром свергал неугодную власть. Это было очень не по-нашему, не по-русски, но до чего же это было хорошо и правильно!

Впоследствии я, разумеется, узнал, как разворачивались события «бархатной» революции 1989 года. Вот ее краткая летопись:

17 ноября — в Праге прошла массовая студенческая демонстрация;

18 ноября — новая демонстрация, к студентам присоединилась интеллигенция;

24 ноября — ушло в отставку руководство компартии Чехословакии;

26 ноября — состоялся грандиозный митинг в центре города, а затем — снова демонстрация, марш победителей.

Но вернемся к моим личным воспоминаниям о том историческом дне.

Толпа всколыхнулась и потекла; кончился митинг, началась демонстрация. Надо заметить, что в подобных делах мы с Юрием были крупные специалисты: хочешь не хочешь, а демонстрировать приходилось дважды в год, на 7 ноября и 1 мая; в любую погоду нам предстояло дотащиться до Дворцовой площади и, услышав, что народ и партия едины, выкрикнуть «ура». Но здесь, в Праге, шествие было совсем другим: не демонстрацией из-под палки, а чем-то вроде народного гуляния. Мы пристали к группе студентов, прошли с ними до набережной, а потом вдоль реки; и снова люди вокруг нас улыбались, пели, переговаривались, и, слыша нашу русскую речь, никто не сказал нам плохого слова, никто не бросил в нашу сторону мрачный взгляд. Нам совали в руки флажки и воздушные шарики; студенты, окружавшие нас, понимали русский, и я рассказывал им о Праге шестьдесят седьмого года, когда я уже ходил тут, по этим площадям и улицам, а они еще не родились. У них были такие светлые, такие открытые лица…

И вспомнилась мне еще одна легенда, пророчество из «Старых чешских сказаний»:

«Темным лесом покрыта гора Бланик, угрюмо смотрит она на дикий заброшенный край, на бесплодные холмы и равнины. Часто люди бросают взгляд на ее вершину: если Бланик окутан тучами, быть непогоде, а когда синеет гора в ясном небе, жди ветра. На вершине Бланика, в тени буков, елей и сосен, можно увидеть полуразрушенную каменную ограду. Она заросла мхом и кустарником, и нет уже и в помине стен деревянного замка, который она окружала. Под той оградой дремлют в глубине горы рыцари, воины Святого Вацлава. Спят они и ждут своего часа, ждут, когда понадобится их помощь и призовут их на битву. Под скалами на восточном склоне Бланика есть место, напоминающее по форме изломанную дугу — там вход внутрь горы, там же находится и родник. Родниковой водой поят бланицкие рыцари своих коней, когда наступает ночь, и после восхода луны спускаются они вниз, на луг, что раскинулся среди леса у подножия Бланика. В такие ночи слышны по округе глухой шум, рокот барабанов и звуки боевых рожков. К утру разом все стихает, рыцари и кони исчезают в таинственном чреве горы, и только следы копыт напоминают о ночном кружении всадников на лугу.

Уже не один человек заблудился в тех пещерах, где спят воины Святого Вацлава. Как-то раз отправилась одна девушка косить траву у подножия Бланика, и вдруг, откуда ни возьмись, возник перед нею рыцарь. Попросил он девицу пойти с ним, чтобы прибраться в горе. Девушка не испугалась, пошла, благо ворота в гору были открыты. Стала она разглядывать скальные своды и мощные столбы, на которых висела конская сбруя. Тишина в пещере царила необычайная, точно в храме, все пронизывал таинственный желтоватый свет, у стен и кормушек стояли оседланные кони, а за каменными столами, низко склонив головы, так что девушка не выдела их лица, расположились рыцари. Они спали. И кони спали тоже: не шелохнулись они, ни один не стукнул копытом, не взмахнул хвостом. Девушка быстро сделала свою работу — подмела, прибралась. Но и теперь никто не встал, никто с ней не заговорил, никто не проснулся. Ушла она восвояси тем же путем, каким попала внутрь горы.

И еще был случай: позвал неведомый рыцарь кузнеца на гору, чтобы тот подковал ему коня. Кузнец согласился, сделал свою работу и получил за труд полный мешок сора. Рассердился кузнец, вытряс сор из мешка прямо под горой, а вернувшись домой, узнал, что родные его уже оплакали, потому что прошел целый год, как он пропал без следа. Рассказал кузнец, что с ним приключилось, стал мешок перетряхивать, и выпали из него три дуката. Тут он понял, что дал маху, помчался обратно к Бланику, на то самое место, где сор выбросил, а там уже ни мусора, ни дукатов.

И еще с пастухом была история: пошел он искать потерявшуюся овцу да заблудился сам у Бланика и попал на год в гору. Был и другой юноша, который, как тот пастух, тоже целый год пробыл в горе, и никто о том даже не догадывался.

Только все эти истории случились давным-давно…

А теперь заперт Бланик. В пустынной местности, в уединенном краю, угрюмо высится он, словно давит на него бремя тяжких дум всех тех, кто дремлет в его глубинах. Крепко спит воинство Святого Вацлава, и еще не пришло ему время проснуться. Настанет оно в час страшной опасности, когда нападут враги, и будет их так много, что всю Чешскую землю смогут они унести на копытах своих коней. Будут сражаться чехи против могучего врага, а в самую тяжкую минуту разверзнется Бланик, и рыцари в боевом снаряжении хлынут наверх из горы, и поведет их сам Святой Вацлав на белом коне. И возле Праги случится последний жестокий бой. Страшной и яростной станет та битва, кровь потечет рекой от Страгова до самого Карлова моста, и Святой Вацлав погонит прочь иноземцев и всех врагов с родной земли. И тогда наступят мир и покой в Чехии, и отдохнет она от войн и страданий».

Сейчас бланицкие рыцари шли рядом со мной. И пусть не носили они доспехов, не держали в руках щиты и копья, не висели на их поясах клинки, но, несомненно, эти парни и девушки были воинством Святого Вацлава. Пусть не в яростной кровавой битве отвоевали они свою страну, но все-таки сделали это, совершили революцию мирным путем. Пророчество сбылось не полностью, да это и к лучшему! Есть бланицкие рыцари, есть Святой Вацлав — вон, парит над площадью на своем коне! — а вот жестокого сражения не случилось. К счастью! Нужно ли, чтобы кровь текла рекой от Страгова до Карлова моста. Ни к чему такие ужасы, думал я, пусть останутся они в мрачном Средневековье. Пусть останутся они в прошлом, а в Чехии наступят мир и покой.

Я шел в колонне юных бланицких рыцарей. И мне снова было двадцать лет.

Глава 18 Чешская кухня

Разумеется, мы не в силах обозреть всю чешскую кулинарию; только в книге И. Михайловой «Чешская кухня. Под чешское пиво» приводится около шестисот рецептов всевозможных блюд, и это далеко не полный их перечень. Мы коснемся лишь самых интересных и оригинальных моментов, связанных с этой неисчерпаемой темой, и поговорим о том, что упустили или не заметили другие авторы.

В России традиционно главным продуктом питания считается хлеб. Можно многое сказать о пользе мяса и рыбы, овощей и фруктов, о том, что организм наш нуждается в белках и витаминах, и все это будет правильно. Но для россиянина голова всему — хлеб: белый пшеничный, черный ржаной и различные его сорта, выпеченные из смешанной муки, которые обычно называют серым хлебом. Ни один завтрак, ужин и особенно обед в России без хлеба не обходится, с хлебом у нас едят суп и второе, хотя мясо всегда подается с гарниром. В европейских странах и США ситуация другая. Конечно, там тоже есть хлебобулочные изделия (в виде рогаликов, белого хлеба, булок и булочек), но их употребляют на завтрак и иногда на ужин: скажем, с яичницей, колбасой или ветчиной. Обед часто обходится без супа, первым блюдом идут салаты, а мясное второе положено есть с гарниром, рисом или картофелем. Рис и картофель богаты углеводами и вполне заменяют хлеб. Черный хлеб, как правило, употребляется лишь в качестве лечебного продукта для диабетиков — им картофель и рис не подходят. Когда Михаил Ахманов спрашивал черный хлеб в немецком или, скажем, испанском ресторане, на него глядели с изумлением и в ответ лишь разводили руками.

Чехия же в кулинарном отношении больше похожа на Россию: там тоже едят суп (он называется по-чешски «полевка»; только не вздумайте попросить «суп», ибо этим словом у чехов обозначается гриф или сип) и употребляют великое множество всевозможных сортов хлеба. Есть там и ржаной — во всяком случае, в ресторане санатория в Карловых Варах с черным хлебом проблем не возникало. Однако второе в Чехии подают на европейский манер, с большим количеством гарнира: риса, вареного картофеля, пюре или картофеля фри.

Раз уж разговор у нас зашел о национальной кухне, то в первую очередь следует поведать читателям об уникальном чешском изобретении — кнедликах, заменяющих хлеб и гарнир. Вообще-то придумали их в Вене лет двести назад (название происходит от немецкого «Knödel» — «клецки», фрикадельки), но в начале XIX века кнедлики попали в Чехию, и начался, как говорится, расцвет жанра. Нынче мир уверен, что кнедлики — исконно чешское блюдо, тогда как австрийская столица, если говорить о кулинарии, ассоциируется только со шницелем по-венски.

Обычно кнедлики готовят из теста, но не выпекают их, как пирог, а делают слегка сыроватыми. Внешне кнедлик похож на кусок белой булки, однако, по консистенции он более плотный и тяжелый. Кнедлики также можно готовить из черствого хлеба и картофеля, есть помимо этого еще фруктовые и творожные кнедлики; всего насчитывается более шестидесяти различных рецептов, да и способов потребления этого блюда тоже немало. Чаще всего кнедлики подают как гарнир к мясу: в центре большой тарелки красуется кусок свинины, по краю выложено шесть или семь кнедликов, и все это залито соусом. Но кнедлики можно есть и отдельно: например, с тушеной капустой и опять же с соусом. И если мясо необязательно, то соус необходим: без него кнедлик — просто безвкусная булка.

Разнообразие соусов — еще одна особенность чешской кухни. Соусы бывают мясные, сметанные, томатные, винные, пивные, сладкие; и, обмакнув в соус кусочек кнедлика, мы можем превратить его в гарнир к мясу или в сладкое блюдо (скажем, кнедлики можно есть с вареньем). Макать следует обязательно, не зря же соус на чешском называется «омачка»! Одним словом, кнедлик и соус неразделимы. Соус подается в изобилии, тарелка всегда полна до краев, и это понятно: чтобы оприходовать шесть кнедликов, омачки нужно с избытком.

Нам приходилось слышать разные мнения о кнедликах. Кое-кто из россиян их на дух не переносит, считая странной чешской прихотью: дескать, недопеченное тесто никакой соус не спасет. Мы их понимаем: чтобы одолеть тарелку кнедликов, необходимы мужество, искусное владение ножом и вилкой, осторожность (дабы не закапать одежду соусом) и крепкий желудок. И если многие из вкусивших прелестей чешской кухни с придыханием говорят о печеном вепршовем колене и фазане в вине, то о кнедликах они даже и не вспоминают. Есть, однако, и ценители, к числу которых принадлежит Михаил Ахманов. С 1967 года, на который пришлось его знакомство с кнедликами, он относится к этому блюду с большим уважением. Кнедлики стоят недорого и очень питательны: как раз то, что нужно для студентов, у которых не водится лишних денег.

Чешскую кухню в целом считают похожей на немецкую и австрийскую, с преобладанием мясных блюд (особенно из свинины) и разнообразных гарниров из картофеля. С этим в общем-то можно согласиться, однако вы наверняка будете приятно удивлены, побывав после Австрии или Германии в чешском ресторане. Одно легендарное вепршове колено чего стоит! В Чехии вам подадут великолепно приготовленную свиную рульку, и порция будет такой, что одному ее не одолеть, и это при весьма скромной цене. Ножка подается без кнедликов и часто вообще без гарнира (хотя могут добавить печеный помидор). Тут уж не до гарнира, ибо вам предстоит справиться с мясным оковалком весом в семьсот-восемьсот граммов, а то и в целый килограмм. Едят рульку с хлебом, приправляя горчицей, хреном или кетчупом. Это же самое блюдо Михаилу Ахманову довелось дважды попробовать в Германии: в Мюнхене и Берлине. Мюнхенскую рульку подали с печеным картофелем, она была хоть и отлично приготовлена, но размером вдвое уступала чешской: ну а что касается берлинской, то это, как говорится, и вовсе ни в какие ворота: огромная кость с жалкими ошметками мяса. Выводы делайте сами.

Авторы, описывающие в путеводителях и в Интернете чешскую кухню, непременно отмечают ее особенности, которые мы уже перечислили выше: близость к немецкой кухне, изобилие мяса, разнообразие соусов и, в качестве особого изыска, кнедлики. Но, похоже, никто не заметил, что в кухне Чехии отражена поэтическая душа ее народа, путь к которой лежит, разумеется, через желудок. Мы имеем в виду названия блюд, столь необычные и романтические, что неискушенный россиянин, пролистав меню, начинает сомневаться: а можно ли это есть.

Заметим, что названия ряда блюд в чешском языке, если не совпадают с русскими, то звучат похоже. У вас не возникнет проблем, если вы захотите заказать стейк, бифштекс, гуляш или отбивную котлету; нетрудно также догадаться, что «змырзлина» — это мороженое, «йегнечи масо» — баранина, а «вепршове масо» — свинина (явно прослеживается аналогия с русскими словами «ягненок» и «вепрь»). Та же ситуация и с морепродуктами: рыба, треска, лосось, сельдь, угорь, устрица, карп (капр), тунец (туняк) на чешском языке звучат и пишутся похоже. Но вот мы встречаем в меню блюдо «влтавски утопенец» или, скажем, «пучалка», и под сердцем холодеет — это что еще за прибамбас? Не пугайтесь, «утопенец» — это всего лишь маринованная сосиска, а «пучалка» — жаренный в масле горох с солью; то и другое употребляется как закуска к пиву. «Крути стейк» — не стейк из крота и не крутой стейк, а индюшачья отбивная. Если попадется «паненка с гоубовой омачкой», опять же не пугайтесь, это не юная панна с подливкой, а свиной рулет под грибным соусом. «Печены цандат» (пишется «candat») — не жареный кандидат наук, а всего лишь судак; «чертовы роштенки» — особым образом приготовленный ростбиф, довольно острое блюдо; «мечта бюргера» — шницель из коровьего вымени; «простоволосая невеста» — запеканка из картофеля и яблок; «босаки» — не босяки, а картофельные клецки; «меч короля Артура» (или «королевский меч») — свиной шашлык. «Моравский воробей» и «моравский петух» на самом деле никакого отношения к птицам не имеют: «воробей» представляет собой запеченные кусочки свинины, а «петух» — крепкий коктейль из бехеровки, вермута и сливовицы, так что можно выпить «петуха» и закусить «воробьем». Еще одно колоритное название — «брамборачка», суп из картофеля и грибов, который едят из хлебных мисок: то есть, срезав часть буханки с корочкой, выбирают мякиш и наливают в эту «миску» суп. Если же в названии бифштекса присутствует эпитет «татарский», то вы получите сырой фарш — своего рода память об «ужасных диких татарах», совершавших набеги на Европу и, по мнению кулинаров, питавшихся сырым мясом.

Среди десертов тоже попадаются всякие чудеса — скажем, «мокрая бухта» — кекс с ромом, изюмом и фруктами, или «секрет графини» — торт с безе, яблоками и орехами. А чего стоит «змырзлиновы погар с черствым овоцем»! Ясно, что это мороженое, но вот только чего туда намешали. Объясняем: это мороженое со свежими фруктами (туда также могут добавить ягоды, печенье, шоколад и взбитые сливки), которое подается в виде башни в особой посудине, «погаре» (это слово переводится как «бокал») — угощение, достойное принцесс и королев!

Это ли не истинная поэзия? И мы далеко не исчерпали список чарующих слух названий: так, Михаил Ахманов смутно вспоминает, что Ярослав Фиала угощал его в Пльзене блюдом под названием «три мушкетера» или, быть может, «кардинал Ришелье» (по-нашему — это цыпленок табака). Далеко не в каждом славянском языке можно найти столь изысканную кулинарно-аллегорическую стилистику! Вот, например, в Хорватии свинина тоже называется свининой, но в меню можно узреть нечто совсем не вдохновляющее: «свинская котлета». А блюдо, похожее на люля-кебаб, зовется «циварцици», и произнести это совсем непросто. Что уж говорить про американцев, изобретателей «хот дога»! «Меч Артура» или «вепршови ржизек» звучит гораздо лучше, и мы с гордостью отмечаем, что чешская кухня может похвастаться не только вкусными блюдами, но и, бесспорно, имеет определение литературные достоинства.

Не меньшего восхищения, чем свиная, заслуживает также и баранья (то есть «йегнечи», ягнячья) ножка, которую вполне способен съесть один человек. Эти блюда стоят приблизительно одинаково, но поскольку баранина дороже свинины, то и порция получается меньше. После бараньей ножки можно уйти из ресторана на своих двоих, а вот если вы осилили свиную, лучше вызвать такси. Не менее великолепны и другие блюда из баранины — лопатка и филе, но главный козырь чешской кухни, несомненно, старочешская башта (буквально слово «башта» означает «объедение»). Это горячее мясное ассорти, включающее свининой стейк, утку, копченую шейку и колбаски с гарниром из кнедликов, капусты и картофельных оладий. В одиночку с ним не справиться, тут нужна компания из трех-четырех крепких мужчин. Упомянем также гуся с яблоками, праздничное блюдо, которое в Чехии называется «сватомартинска гуса». Его подают с двумя видами капусты (белокочанной и краснокочанной) и двумя или тремя видами кнедликов: обычными, картофельными, карловарскими и так далее. Заслуживают внимания и такие блюда, как «курица под периной», «цыпленок бабушки Францины» и «прабабушкин кролик». Курицу в обоих случаях режут на части, покрывают свиным фаршем или нашинкованным беконом и грибами, а затем запекают в духовке с луком, картошкой и пряностями. «Прабабушкин кролик» — это нашпигованные беконом окорочка, которые тушат с лимоном, сливками, зеленью, луком и морковью, при этом добавляют бульон, из которого получается восхитительный соус.

Разумеется, в чешской кухне есть множество супов (грибной, луковый, картофельный, овощной и даже суп из свиных ушей), в изобилии имеются сладкие десерты: блинчики со сливками, мороженым, шоколадом, торты, пирожные и знаменитый яблочный штрудель. Немало у чехов и превосходных блюд из рыбы. Карп, например, может быть приготовлен двадцатью разными способами, чьи названия тоже полны поэзии: «карп а-ля Белая дама», «карп а-ля Петр Вок», «карп а-ля Якуб Крчин», «карп с чесноком по-тржебоньски», «карп, тушенный с творожным соусом». Чешская кухня включает также разнообразные блюда из дичи, оленины и зайчатины, фазанов и куропаток, но это удовольствие не из дешевых, и гурману, который пожелает отведать, скажем, запеканку из зайца «а-ля Виола Тешинская», придется раскошелиться.

Ко всем вышеупомянутым кулинарным чудесам в Праге можно приобщиться в кабачках, кафе, пивных и ресторанах, но есть еще одно блюдо, которому нужны не стол под крышей, не фарфор с вилкой и ножиком, а только ваша ладонь и картонная тарелка. Это шпикачки, еда поистине пражская: простая, дешевая и очень вкусная. Посетить Прагу и не съесть шпикачку — ну это все равно как уехать из Карловых Вар, не отведав местных вафель. Шпикачки — это сардельки, нашпигованные салом, благодаря чему они приобретают восхитительную сочность; ими торгуют прямо в ларьках на улицах: жарят и вручают оголодавшему народу надетыми на палочки. К шпикачке прилагаются кусок хлеба и горчица, но можно добавить и пива. Конечно, в пивной вам тоже подадут шпикачки, но лучше есть их после хорошей прогулки на Вацлавской площади или в другом историческом месте, попутно любуясь архитектурными шедеврами. Шпикачки — это вам не расхожий чизбургер или хот дог, это пражский деликатес, диковина, неповторимая, как сам этот город.

Перейдем теперь к жидкому горячительному. Истинно чешским напитком, прославленным на весь мир, является, конечно, пиво. Путеводители сообщают, что в Чехии производится столько его сортов, что и не перечесть, но это, разумеется, неверно, ибо все сотворенное людьми поддается счету. Так что различных сортов пива в этой стране насчитывается от четырехсот пятидесяти до пятисот; подобное многообразие связано с тем, что в каждой местности варят свое пиво, и рецепты, а также хмель, произрастающий в том или ином регионе, могут, пусть и совсем незначительно, отличаться. Пивоварение — одна из самых древних чешских традиций, которая насчитывает вот уже около тысячи лет: так, хмель и пиво упомянуты еще в 1088 году в указе первого чешского короля Братислава II. Хотя наверняка и в более ранние времена в Чехии тоже сажали хмель и варили пиво.

В самых знаменитых пражских пивных (например, «У Флеку»), подают один какой-то сорт пива, темного или светлого, и такой фирменный напиток можно попробовать лишь в одном конкретном заведении. Кстати, пивоварня, снабжающая вышеупомянутую пивную, существует уже более пяти столетий; поверьте, за этот срок там научились делать просто уникальное пиво. В обычных же ресторанах вам скорее всего предложат наиболее известные и распространенные сорта — «Пльзенское» («Пилзнер»), «Старопрамен», «Будвайзер», «Великопоповицкий козел». Поскольку сведения о них можно почерпнуть в любом путеводителе, мы повторяться не будем, а лучше остановимся на удивительном феномене, присущем только Чехии — на пивной кулинарии.

Пиво у чехов настолько любимый напиток, что его используют в качестве основы или добавки во множестве блюд, прежде всего мясных. Существует пятнадцать-двадцать видов пивных супов: просто пивной, пивной суп со сметаной, с имбирем, с гренками, суп из пива и молока, суп с творогом, со сливками, пивная окрошка и так далее. Из мясных блюд самое известное — богемский гуляш с пивной подливкой. Но только не подумайте, что в тарелку просто наливают пиво, тут технология более сложная: обжаривают свинину и говядину с луком, заливают все это пивом, добавляют специи, капусту и тертые сухари и тушат в течение часа. Вообще же с пивом чехи могут приготовить любое мясо: телячьи отбивные, говяжью печень, свиную рульку, курицу или утку; одно из самых изысканных блюд — заяц, маринованный в пиве. Рыбу здесь тоже тушат, добавив пива, и даже при приготовлении мучных блюд этот напиток используется — так, есть, например, пивные оладьи. Чешские кулинары ухитряются даже плов готовить с пивом, хотя Михаил Ахманов, любитель кавказской и узбекской кухни, считает, что тут они погорячились. Восток, как известно, дело тонкое, и с пивом лучше туда не соваться.

К счастью, до чебуреков и сациви чехи еще не добрались, но есть в пивной кулинарии вещи просто потрясающие: например, так называемый «богемский» кофе с пивом. Напиток просто удивительный, и с его рецептом вы можете ознакомиться в кулинарной книге, упомянутой в самом начале этой главы.

В Чехии также производятся виноградные вина и более крепкие напитки, самый знаменитый из которых — ликер «бехеровка». Внедрение алкоголя в массы здесь осуществляется также с помощью коктейлей из смеси пива, водки, коньяка, бехеровки, иногда с добавлением томатного и других соков. Названия коктейлей бывают столь причудливыми, что мы просто не можем не упомянуть хотя бы некоторые из них: «Красный глаз», «Красная луна», «Нервный срыв» и уже знакомый нам «Моравский петух».

А теперь поговорим про Иосифа Бехера и бехеровку, которую называют «тринадцатым источником» Карловых Вар. Тем, кто там не бывал, объясним, что в Карловых Варах бьют двенадцать целебных ключей, и каждый «сорт» воды лечит определенные болезни: своя вода от гастрита, своя — от болезней почек, суставов и так далее. Бехеровка же, изобретенная в Карловых Варах, лечит разом от всего и известна в мире гораздо больше, чем остальные двенадцать источников.

Кстати, именно доктор Давид Бехер (1725–1792), отец Иосифа (Йозефа), выполнил первые научные анализы карловарских вод и разработал методы лечения, которые используются до сих пор: например, сочетание курса приема минеральной воды с расслабляющими ваннами и пешими прогулками. Прославленный врач заложил прочный фундамент благосостояния своих потомков, хотя наверняка Давид Бехер и представить себе не мог, что к водам, ваннам и всему остальному они добавят еще и горячительный напиток. Причем изрядной крепости!

Давидов сын Иосиф в доктора не вышел, он был аптекарем, но непростым: готовил экстракты из различных трав, настаивая их на спирте. Случилось так, что в 1805 году приехал в Карловы Вары на лечение некий граф, коего сопровождал личный доктор, англичанин мистер Фробриг. Граф поселился в доме Бехера, и вскоре выяснилось, что Фробриг тоже интересуется настойками на травах. В результате немецкий аптекарь и английский терапевт все свободное время проводили в лаборатории, колдуя над гербариями, химической посудой и своими записями. Важной частью их исследований также являлась дегустация напитков.

Когда гости уехали, Бехер обнаружил на одной из фробриговских рецептур приписку: «Вот это мне показалось весьма недурственным». Испытав напиток на себе, Бехер заключил: да, весьма и весьма недурственно!

Но это еще не была бехеровка. Иосиф трудился целых два года, пробуя самые различные комбинации трав, и только в 1807 году начал наконец торговать ликером, названным в честь английского доктора Фробрига «Карлсбадер энглиш биттер». На первых порах его принимали внутрь по каплям, но болящим такая медицина пришлась по вкусу, и они стали спрашивать в аптеках большие упаковки. С 1810 года мелкие аптекарские флакончики сменились, к радости покупателей, пол-литровыми бутылями.

Незадолго до смерти Иосиф Бехер открыл тайну состава своему сыну Иоганну (Яну), после чего процесс пошел быстрыми темпами. Иоганн, толковый бизнесмен, принялся изготовлять ликер промышленным способом, а кроме того усовершенствовал дизайн — с 1876 года бехеровку стали разливать в фирменные бутыли различной емкости, которые в неизменном первоначальном виде существуют до сих пор. В конце XIX века Густав Бехер, сын и наследник Иоганна, зарегистрировал торговую марку «Бехер биттер», дабы оградить карловарский ликер от подделок. Когда фирму возглавил сын Густава Рудольф, как раз началась Первая мировая война, но это лишь усилило интерес к целебному напитку — слава бехеровки разнеслась по далеким землям, от Египта до Скандинавии.

Рецепт напитка до сих пор хранится в тайне. Его знают только два человека, которые каждую неделю смешивают в особом, тщательно изолированном помещении травы и пряности. Из них затем создается экстракт на спирту, в него добавляется карловарская вода, и напиток несколько месяцев «зреет» в дубовых бочках.

Владо Риша не раз посещал фабрику и Музей Бехера в Карловых Варах, дегустировал бальзам «тринадцатого источника» и сохранил об этих визитах самые романтические воспоминания. Раньше здания фабрики стояли по обе стороны широкой улицы, и, чтобы не перевозить бочки из одного цеха в другой, их соединили подземным ходом. У потолка были проложены стеклянные трубы примерно пятисантиметрового диаметра, по которым бехеровку перекачивали прямо под улицей в другое фабричное помещение. Это зрелище было таким чарующим — ликер, текущий над головой!

Но, к сожалению, этой красоты теперь уже больше не существует: построили новую фабрику, без всяких подземных ходов. Увы! Как говорили латиняне, nil permanet sub sole — ничто не вечно под солнцем!

Глава 19 Немного истории. Битва у Белой горы и Тридцатилетняя война

Мы добрались в своих исторических экскурсах до самого, пожалуй, печального в истории Праги и всей Чехии события — битвы у Белой горы. В масштабах Европы это было всего лишь одно из сражений начала Тридцатилетней войны, в масштабе же Чехии — национальная трагедия. И сейчас нам придется вернуться в те мрачные годы, принесшие Праге и всей стране голод, болезни и разорение.

Считается, что Тридцатилетняя война, первое общеевропейское побоище, тянувшееся с 1618 по 1648 год, началась с того пражского бунта, когда граф Матиас Турн и его сторонники заявились в Пражский Град и выкинули из окна трех королевских чиновников. На первый взгляд, война эта была борьбой между католиками и протестантами, но имелись у нее и более глубокие корни, связанные с расстановкой сил в Европе и, как сказал бы современный политик, переделом сфер влияния. Самой мощной силой в этой части света были тогда две ветви Габсбургов: испанский королевский дом, владевший также Португалией, Нидерландами и богатейшими колониями в Новом Свете, и австрийский, под властью которого находились Чехия, Венгрия и Хорватия (к тому же австрийские монархи прочно оседлали трон императоров Священной Римской империи). Подобная концентрация богатства и власти у престолов двух родственных домов внушала большие опасения. Очень большие, если вспомнить, что не в столь уж давние времена испанский король Филипп II отправил Непобедимую армаду для завоевания Англии.

Но, кроме опасений, были еще и интересы. Англия зарилась на испанские колонии в Новом Свете и оспаривала владычество Испании на море; Швеция желала захватить южное побережье Балтики, превратив этот регион в «шведское озеро»; Нидерланды мечтали избавиться от испанского господства, свободно торговать и богатеть; Саксония, одно из сильнейших немецких княжеств, собиралась подмять близлежащие земли, включая Чехию. Вот главные игроки Протестантской унии, к которым присоединилась католическая Франция; вера верой, а с Испанией у французов были серьезные трения: например, из-за власти над торговыми итальянскими городами. Этому союзу противостояла Католическая лига: Испания, Австрия со своими сателлитами, Польша, Бавария.

Чтобы читатель яснее представил, какая на дворе стояла эпоха, скажем, что то было время «трех мушкетеров», столь красочно описанное Дюма. Вспомните, что д’Артаньян появляется в Менге в первый понедельник апреля 1625 года, а это значит, что Тридцатилетняя война идет уже семь лет. На французском престоле сидит капризный и недалекий Людовик XIII, его супруга Анна — принцесса испанского дома, а страной правит первый министр кардинал Ришелье. Правда, войска Франции еще не участвуют в сражениях, но мудрый Ришелье подкармливает золотом протестантов — в первую очередь, Швецию, чей король Густав Адольф обладает сильной, прекрасно обученной армией. Говоря иначе, на первом этапе Франция воюет чужими руками, финансируя врагов Габсбургов, но придет час, и ее клинок тоже взметнется над полями сражений. Д’Артаньян к тому времени уже будет маршалом.

Тридцатилетняя война распадается на ряд более мелких, локальных войн, в которых сражались то поляки со шведами, то саксонцы с баварцами, то французы с испанцами, и у каждой из этих сторон имелись как свои собственные, так и наемные войска, в которых служили чехи и венгры, голландцы, итальянцы, немцы и представители других народов. Война породила своих героев, таких, как шведский король Густав II Адольф, полководцы Мансфельд, Валленштейн и другие, сражавшиеся за лигу или унию. Император Фердинанд II войну не пережил (умер в 1637 году), как не дожили до ее завершения и французские властители кардинал Ришелье (умер в 1642 году) и Людовик XIII (умер в 1643 году), а также король Густав Адольф (погиб в 1632 году) и некоторые наиболее видные военачальники. На завершающем этапе военных действий разбирались друг с другом уже наследники прежних владык, и среди них — император и новый чешский король Фердинанд III, а со стороны Франции — кардинал Мазарини, также известный нам по романам Дюма. Мир заключили в 1648 году, и он получил название Вестфальского.

Вернемся, однако, в Прагу, где мятежные дворяне и горожане вместо Фердинанда II избрали королем Фридриха Пфальцкого. Вслед за этим австрийские войска вторглись в Чехию, и в обеих ее частях, в Богемии и Моравии, произошел ряд сражений, в которых верх попеременно одерживала то одна, то другая сторона. К осени 1620 года преимущество оказалось на стороне католиков; их войска шли к Праге, и новоизбранный король запаниковал. К оружию было призвано все мужское население столицы, и, кроме того, Фридрих обратился за помощью к другим государям-протестантам. Помощь пришла, но скудная: немного венгерской конницы, немного голландской пехоты и отряд, присланный английским королем. В основном чехам приходилось рассчитывать на собственные силы.

8 ноября 1620 года две армии встретились у Белой горы, примерно в километре от Праги. На этой невысокой горе сейчас установлен обелиск; рядом тянется болотистая низина, которую пересекает ручей. Битва длилась немногим более двух часов и закончилась полным поражением чешского войска (как считается, это произошло из-за плохой координации между отдельными его подразделениями). Король Фридрих бежал, а для Чехии, как пишет академик М. К. Любавский, «наступили дни печали и угнетения».

Имперские войска, захватив пленных, вошли в Прагу, а вскоре прибыл из Вены наместник Чехии Карл Лихтенштейн, представлявший особу императора. Началась расправа над мятежниками, частью которой стала казнь на Староместской площади, описанная у Ирасека. Мы уже говорили об этом трагическом эпизоде, случившемся 21 июня 1621 года, но он, повторим, был лишь частью жестоких гонений на протестантов. Многие сотни дворян лишились имущества; их поместья были реквизированы, а бывшие владельцы высланы из страны или бежали сами, опасаясь за свою жизнь. Горожане и даже крестьяне тоже оказались тогда не в лучшем положении; с мятежной Чехии были взысканы огромные суммы, дворянство и купечество разорено; людей силой принуждали переходить в католическую веру. Награбленные средства пошли на оплату наемных войск, а реквизированными имениями завладели сторонники императора. В ближайшие годы из страны были высланы протестантские проповедники всех конфессий: лютеране, кальвинисты и прочие, а вместо них пришли иезуиты и другие монашеские ордена — бенедектинцы, доминиканцы, францисканцы, завладевшие соборами, церквями и монастырями. Чехия была объявлена наследственным леном Габсбургов, все привилегии отменены, и сейм панов теперь уже больше не выбирал короля, да и самих панов почти не осталось: хребет чешской аристократии был сломан. Десятки тысяч людей бежали в Германию, Голландию, Польшу, пополнив ряды наемников, сражавшихся в Тридцатилетней войне.

Напомним, что хоть Чехия к тому времени вот уже целых сто лет находилась под властью Габсбургов, но сохраняла многие вольности. Теперь она их лишилась; богатства страны были разграблены, лучшие люди погибли или бежали, их имущество захватили пришельцы. На целых три столетия страна оказалась под австрийским игом и обрела свободу только после Первой мировой войны. Но этот долгожданный миг свободы был таким коротким — всего двадцать лет! Затем последовала фашистская оккупация и, наконец, заключение страны в «социалистическом лагере».

Пожалуй, в «Старинных чешских сказаниях» Алоиса Ирасека самой последней, с точки зрения хронологии, является легенда о двадцати семи горожанах и дворянах, отданных в руки палача после битвы у Белой горы. Более поздних сказаний нет, и это понятно: Средневековье закончилось, и с Тридцатилетней войны в Чехии начинается отсчет Нового времени. От Вестфальского мира уже рукой подать до Петра I и Людовика XIV, по прозвищу Король-Солнце, до Северной войны и Войны за испанское наследство. Новая эпоха стучится в двери; ко времени Белогорской битвы уже прошло больше ста лет после открытия Колумбом Америки и первого кругосветного плавания Магеллана, уже написан Сервантесом «Дон Кихот» и явлены миру трагедии Шекспира. Ну а ко времени окончания Тридцатилетней войны уже родились Гюйгенс, Ньютон и Лейбниц — творцы новой науки. Эпоха мифов и легенд уходит в прошлое.

Что ж, нет старинных сказаний, зато есть замечательные стихи Марины Цветаевой:

1919 год

2 января 1919 г. в Польше были расстреляны члены миссии Красного Креста РСФСР (председатель миссии поляк-коммунист Бронислав Веселовский), высланные перед тем из Варшавы. 30 декабря они были вывезены к восточной польской границе и расстреляны здесь в окрестностях деревни Мень Высоко-Мазовецкого повета. Расстрел был произведен без приговора представителями польской жандармерии. Первоначально произошедшее убийство членов миссии польское правительство пыталось выдать за уголовное преступление с целью грабежа. Впоследствии, благодаря чудом выжившему члену миссии Леону Альтеру, была выявлена причастность польской жандармерии[885].

2 января 1919 г. отрядом генерал-майора А. Г. Шкуро взяты Ессентуки. В занятом городе больных и раненых красноармейцев согнали в подвалы больших домов и пустили туда воду. Жестокой казни подвергли деникинцы начальника милиции Егорова, работницу завода «Розлив» Грищенко, шашками была зарублена учительница Кравченко и многие другие[886]. Факт массовых расправ в Ессентуках признавал в воспоминаниях и Шкуро: «Ессентуковские казаки всю ночь расправлялись с захваченными ими большевиками, их одностаничниками»[887]. На наш взгляд, дело шло о десятках, если не сотнях расстрелянных.

Характерно, что в эти же дни отрядом Шкуро была взята Червленная. В местной школе располагался госпиталь с тифозными красноармейцами: около 1000 человек. Их почти всех расстреляли, при этом многих заживо закопали в землю[888].

О схожих январских расправах (в конце месяца) отрядов Шкуро в Христиановской свидетельствует местное краеведческое издание. Согласно ему, после занятия села начались расправы со стариками, женщинами и даже детьми. Жертвами стали десятки местных жителей. Трехлетнего сына красногвардейца Аркадия члены отряда бросили на глазах у матери в пылающую печь, после чего предложили несчастной матери «угоститься жареным мясом». Разъяренная мать была зарублена шашками. Жертвой стали и раненые из лазарета 11 армии[889].

В начале января 1919 г., согласно данным советской исторической энциклопедии, за отказ служить в белоказачьих войсках в Оренбурге было расстреляно 250 казаков[890]. Скорее всего, данное свидетельство имеет в виду январский приказ по армии атамана А. И. Дутова, согласно которому за отказ казаков Пластунского дивизиона из состава I Оренбургского казачьего корпуса идти в бой весь его личный состав был предан военно-полевому суду с требованием расстрелять виновных немедленно[891].

Репрессии в регионе распространялись не только на казаков, но и на остальное местное население. Примерно в этот период в Оренбуржье будет уничтожена, вместе с ее 65 жителями, небольшая деревня Меглиус[892]. В Покровке Романовской волости председателя волисполкома Слоновского и других членов советов облили бензином и сожгли живыми[893].

Всего в январе 1919 г. оренбургскими казаками (без учета расстрелов собственных казаков) только в Уральской области будет убито 1050 человек[894].

На Дону в этот же период, согласно данным историка В. Д. Боброва, за нежелание драться с красными войсками будет расстреляно втрое больше, чем в Оренбурге и его окрестностях[895].

3 января 1919 г. колчаковцами около села Большие ключи Красноярского края казнены Д. Н. и Х. Д. Красновы. В 1986 г. на месте их захоронения будет установлен памятник. В марте 1919 г. в центре села будут казнены еще трое человек[896].

4 января 1919 г. белыми войсками оставлена Уфа. Согласно сообщениям советских газет, перед уходом из города белые войска «вырезали» 600 человек железнодорожников. При этом сообщалось, что за городом обнаружено 200 трупов[897]. Последняя цифра расстрелянных представляется более реальной. О 200 жертвах белого режима сообщалось и в других газетах как о цифрах жертв в период пребывания белых в Уфе в 1918–1919 гг.[898] Значительным было в городе и количество арестованных. С июля по ноябрь 1918 г. в Уфе было арестовано 1 355 человек, в Стерлитамакском уезде – 3,5 тыс. человек.

6 января 1918 г. части атамана А.Г. Шкуро разбили красный отряд под станицей Баталпашинской. «Часть иногородних, поддержавших большевиков, бежала вместе с ними, а оставшиеся были вырезаны казаками, жестоко мстившими за сожженные родные хаты. Это была настоящая бойня. Верно подмечено историками: нет на свете ничего более беспощадного и более жестокого, нежели гражданская, братоубийственная война…»[899].

7 января 1919 г. в Благодарненском уезде Ставропольской губернии белыми войсками занято село Сотниковское. Согласно историку В. М. Забелину: «Расстреливали всех, кто попадался на их пути. Первыми пали трое случайных прохожих. Остальное население вынуждено было попрятаться. Тюрьма переполнена. На объявленную мобилизацию никто не явился. На базарной площади старшина с урядником спешно соорудили виселицу. Растерзанные трупы бросали здесь же наземь. Их растаскивали собаки, которых запрещали отгонять. Карательный отряд расстреливал одного за другим: беременную Ольгу Тучину с пятнадцатилетним ребенком, учителя Василия Михайловича Скворцова и других». Среди 22 жертв было 8 советских активистов: председатель комитета бедноты Николай Иванович Богушевский, заведующий уездным земельным отделом Антон Иосифович Иванников, военный комиссар Иосиф Абрамович Борисенко, матрос военный комиссар Егор Григорьевич Стачинский, секретарь волостного исполкома Евстафий Кузьмич Панков, член Президиума волостного исполкома по организации продовольствия для Красной армии Яков Савельевич Тучин, член Президиума Сотниковского волостного исполкома, его казначей и кассир Михаил Михайлович Рачков и другие.

Впоследствии многие из детей и родственников казненных советских деятелей защищали свою Родину с оружием в руках или внесли свой вклад в экономику и культуру СССР-России. Так, хорошо известен фронтовой путь И. М. Рачкова, орденоносца Великой Отечественной войны. Из рода Стачинских современный известный музыкант, дирижер Петрозаводского музыкального театра Владимир Стачинский[900].

10 января 1919 г.

«Начальник контрразведывательного пункта при штабе Главнокомандующего и командующего войсками кубанского края. 28 декабря 1918 года № 4574 г. Ставрополь.

Господину начальнику тюрьмы. Направляю в Ваше распоряжение для повешения обвиняемого в активном большевизме А. П. Вострикова. Обвинение: приговор военно-полевого суда при этом препровождается. Впредь до приведения приговора в исполнение предлагаю учредить над арестованным строжайший надзор. Ротмистр Бабаев».

«Его высокоблагородию Господину начальнику военно-полевого суда от содержащегося в тюрьме бывшего почтово-телеграфного чиновника Андрея Вострикова.

Я приговорен к смертной казни лишь за то, что в дни Февральской революции участвовал в демонстрации и в течение двух часов нес знамя профессионального союза с лозунгом «Да здравствует революция!». Ваше Благородие, ходатайствую о помиловании ввиду моей молодости, болезненного состояния (вторая стадия туберкулеза)… Я не большевик и большевизму не сочувствую. Мой брат погиб на германском фронте, имел Георгиевский крест… умоляю о помиловании, у меня двое детей и младшему всего шесть месяцев. А. Востриков».

Расписка: «…29 декабря 1918 года я, нижеподписавшаяся, получила от господина начальника тюрьмы труп моего мужа и оставшиеся после него вещи, а именно: подушка, фуражка, кожаный пояс. Елена Вострикова».

Расписку настрочил тюремный писарь. Стражник вывел ее за ворота, за которыми уже ожидали дороги с черным, наглухо забитым гробом[901].

В ночь на 11 января 1919 г. штурмовой батальон отряда полковника Е. И. Урбановского Сибирской армии захватил Нытву. Согнав на базарную площадь пленных красноармейцев и жителей, заподозренных в сочувствии Советской власти, члены штурмового батальона закололи штыками и зарубили шашками более 100 человек[902]. 14 января здесь был зарублен саблями И. П. Завьялов. 17 января на пруду были расстреляны советские активисты А. В. Полыгалов, А. В. Дудолин, И. Г. Третьяков, М. С. Костарев, И. П. Кольцов.

11 января 1919 г. в Архангельске арестован член большевистского подполья Вельможный. По пути следования в тюрьму он был убит[903].

11 января 1919 г. японский карательный отряд, в отместку за вооруженное поражение от партизан четырьмя сутками ранее, когда погибло 80 японских солдат, сравнял с землей артиллерийским огнем село Сохатино в Амурской губернии, попутно расстреляв около 300 жителей[904].

12 января 1919 г. в Харькове состоялись похороны 21 человека – жертв петлюровцев[905].

13 января 1919 г. донскими казаками в Константиновке расстреляно 13 рабочих местного бутылочного завода (каждый десятый). Список расстрелянных: Венцель Иван Августович, Герасименко Филипп Васильевич, Ильяшенко Емельян Илларионович, Кожич Михаил Федорович, Кузнецов Иван Иванович, Колесников Марат Тимофеевич, Кораблев Семен Иванович, Паршиков Матвей Борисович, Пробеев Иван Яковлевич, Прокофьев Петр Григорьевич, Солодов Андрей Кириллович, Филиппов Василий Прокофьевич, (13-й неизвестный). Они были расстреляны в ответ на отказ рабочих выдать властям на расправу местных большевиков[906].

14 января 1919 г. в Борисоглебске состоялись похороны жертв белого террора донских казаков. Большинство из них были раненные красноармейцы, совершенно голыми вынесенными из лазарета и вне его стен уничтоженных. Всего при наступлении на город, казаки расстреляли по различным сообщениям от 200 до 300 человек, в т. ч. всех арестованных совслужащих[907].

19 января 1919 г. в Ташкенте военный комиссар Туркестана, левый эсер К. П. Осипов, входивший в состав белой подпольной ТВО (Туркестанской военной организации) пригласил «на совещание» высшее руководство республики – председателя Туркестанского ЦИКа В. Д. Вотинцева, председателя Ташкентского совета Н. В. Шумилова и его заместителя В. Н. Финкельштейна, а также председателя Туркестанского ЧК И. П. Фоменко, которые были незамедлительно расстреляны. Еще 10 комиссаров погибли в период с 18 по 21 января (расстреляны, зарублены, убиты в бою и т. д.): председатель СНК Туркреспублики В. Д. Фигельский, управляющий делами СНК, народный комиссар внутренних и иностранных дел Республики А. Н. Малков (Малкоф), член Исполкома Ташкентского совета А. Я. Першин, председатель Ташкентского совета профсоюзов М. С. Качуринер, народный комиссар путей сообщения Туркреспублики Е. П. Дубицкий, председатель чрезвычайного полевого суда Республики А. В. Червяков, командир новгородской партийной боевой дружины Д. Г. Шпильков, редактор газет «Туркестанский коммунист» и «Красноармеец» М. Н. Троицкий, член исполкома Ташкентского совета С. П. Гордеев, помощник начальника охраны Ташкента Г. И. Лугин. Организаторами переворота были английский разведчики Ф. Бейли и Эдвард, а также американский консул Р. К. Тредуэлл[908].

20 января 1919 г. войсками казачьего генерала Попова взята Котлубань. Только успешные действия С. М. Буденного по освобождению пленных солдат предотвратили массовый расстрел. За исключением незамедлительно расстрелянных политработников, в Котлубани других жертв не было[909].

21 января 1919 г. белыми войсками генерала А. Г. Шкуро взят Кисловодск. В городе был схвачен и убит белогвардейцами известный чекист Александр Ге (Голберг)[910]. По распоряжению генерала Петренко он был вывезен за город и изрублен шашками «при попытке к бегству». Жена А. Ге, Ксения Ге, также работавшая в местной ЧК, не эвакуировалась из города из-за болезни дочери и мужа. Через несколько дней после ареста и смерти мужа она была обнаружена и задержана. Суд приговорил ее к повешенью, согласно ст. 108 Уложения о наказаниях. Накануне казни Ге бежала из «Гранд-Отеля» (ныне первый корпус санатория «Нарзан»), где она находилась под стражей. В специальной листовке было обещано 50 000 рублей тому, кто укажет место пребывания сбежавшей. В городе Ессентуки она была выдана контрразведке белых местным врачом. Вскоре на Казачьей горе в Пятигорске состоялась публичная казнь Ксении Ге.

В городе, помимо супругов Ге, согласно свидетельству атамана А. Г. Шкуро, было захвачено много комиссаров[911]. Их постигла аналогичная судьба.

Местом расправ белого режима в Кисловодске стал Пятницкий холм, где повесили, расстреляли десятки людей. Среди них были казнены на этом месте матрос-большевик Замиралов (Замирайло), пятнадцатилетний подпольщик Александр Займов, Наумов, Клочков. Здесь же в апреле 1919 г. белогвардейцы повесили красного партизана Федора Вашкевича.

21 января 1919 г. Евпатория. Попытка прорыва из катакомб членов партизанского отряда «Красные каски» оказалась неудачной. Один из участников Белого движения, описывая последующий расстрел из пулемета двухсот пленных, участников прорыва, отмечал по этому поводу в дневнике: «По-моему, этот род действия правилен, так как с такой публикой нельзя иначе разговаривать»[912].

22 января 1919 г. колчаковским карательным отрядом в сибирском селе Асафьевка расстреляно пять партизан. В соседнем селе Рыбное было расстреляно 13 партизан. Позднее в центре сел Асафьевка и Рыбное Рыбинского района на братских могилах были установлены памятные знаки.

23 января 1919 г. войска генерала А. Г. Шкуро взяли станицу Прохладную. В течение недели было расстреляно 86 большевистских активистов, в их числе: заместитель местного председателя Совдепа Г. П. Боронтов, три брата Есипко, первый политкомиссар Прохладненского Совдепа Н. А. Остапенко, С. В. Ширягин, Г. К. Прасол, начальник штаба красноармейского отряда Т. С. Петренко[913].

24 января 1919 г. Омское правительство дополнило действующее чрезвычайное законодательство положением о создании военно-полевых судов на театре военных действий. В остальных местностях были созданы прифронтовые суды. Они состояли из трех офицеров и, согласно «Военно-судному уставу», имели право выносить смертные приговоры. Такие приговоры направлялись на «усмотрение» командующего армией или военного округа. Помилование мог объявить только Верховный правитель России А. В. Колчак. При этом в положении не оговаривалось наличие у членов суда не только юридического образования, но даже какого-либо опыта в области судопроизводства[914].

26 января 1919 г. произошло Бодайбинское восстание против режима А. В. Колчака. Подавление сопровождалось большими репрессиями со стороны белых войск. «Кровавое восстание произошло в Бодайбо», – вспоминал колчаковский министр Г. К. Гинс[915]. 29 января военно-полевой суд под председательством и.о. начальника Бодайбинского гарнизона капитана Нестерова приговорил 19 человек к расстрелу, а 55 к каторжным работам сроком от 10 до 25 лет. 1 февраля приговор был приведен в исполнение[916].

В ночь с 29 на 30 января 1919 г. белым карательным отрядом после жестоких издевательств и пыток расстреляны семь сельских активистов в с. Еловка (Красноярский край)[917].

В январе 1919 г. село Киста (с 1966 г. село Манычское) Благодарненского уезда Ставропольской губернии занято белыми войсками. Начальником гарнизона генералом-майором В. Н. Золотаревым (псевдоним русского генерала, корейца Ким Ин Су) был организован сход местных жителей численностью в 600–700 человек. В отместку якобы за выстрелы по отступающим белым войскам и убийство военнопленных калмыков сход в полном составе был подвергнут избиению плетьми и тупиками шашек. Избиение продолжалось с утра до 12 ночи. Также были взысканы 493 тыс. руб. контрибуции, 14 тыс. яиц, 6 пудов сала и 140 печеных хлебов. В том же году в феврале месяце казаками ночью зарублена семья Петра Григорьевича Морухина: жена его Марфа и брат Сергей 14 лет. В апреле расстреляны Павел Васильевич Фуга, Василий Константинович Сорока, граждане с. Кисты Михаил Обидченко и с. Дербетовки – Иван Федорович Овчаренко, как красноармейцы. Обнаружены 2 трупа расстрелянных (один из граждан с. Малой Джалги), имена и фамилии которых неизвестны и неизвестный красноармеец. В тот же период была произведена порка 18 человек[918].

В январе 1919 г. в селе Левокумском Ставропольской губернии белые уничтожили около 500 тифозных красноармейцев, захваченных в результате отступления частей 11-й Северокавказской Красной армии[919]. «Среди них – свыше двадцати жителей села Левокумского: первый председатель сельского Совета Пимен Силантьевич Чухутин, его помощник Афанасий Васильев, организатор коммуны, председатель коммунистической ячейки Никита Четвертнов, командир красноармейского отряда села (ЧОНа) Иван Фролов, братья Митрофан и Сергей Кицуновы, Поликарп Казаченко, Никифор Остапенко, Павел Пархоменко, Семен Хлебников, Константин Смоляков, Алексей Згиднев, братья Устин и Стефан Харченко. Коммуниста Макеева каратели живьем закопали в землю»[920].

В январе 1919 г. в Полтаве петлюровскими войсками казнен И. М. Крейсберг (1898–1919), активный участник борьбы за Советскую власть на Украине, член первого Советского правительства Украины, нарком финансов. Участвовал в 1918 г. в организации большевистского подполья в Одессе и подготовке вооруженного восстания в Харькове и Екатеринославе[921].

Февраль 1919 г.

В начале февраля 1919 г. в Мелитополе белогвардейцами, согласно сообщению газеты «Правда» от 28 марта 1919 г., было замучено более полусотни китайцев, среди которых 11 женщин и 23 ребенка[922].

1 февраля 1919 г. неудачей закончилась вторая попытка большевистского восстания в Омске. Арестовано большое количество участников восстания.

1 февраля 1919 г. постановлением Совета министров, утвержденным Верховным правителем адмиралом А. В. Колчаком, командующим армиями в Сибири и на Дальнем Востоке было предоставлено право карать виновных лиц, вплоть до смертной казни «для обеспечения общей безопасности»[923].

2 февраля 1919 г. рядом с селом Владимирово-Александровское Приморского края белогвардейцы расстреляли 18 партизан: А. А. Крыжановского, Грибовского, Г. Пика и других. Сейчас на месте их гибели стоит памятник.

Характерно, что в период Гражданской войны этот расстрел, наряду с другими, приводился как пример белого террора колчаковских войск. Так, в партизанской прокламации, распространяемой в мае 1919 г. в Сучанском руднике, говорилось:

«Они расстреливают, избивают палками, шомполами до смерти ваших братьев крестьян. Они хотят задушить своими жирными руками трудовой народ. Мало этого, мало им смерти бедняка – крестьянина, им еще нужны его муки. Они обливают кипятком, выворачивают руки, пытают их… Вот что сделали каратель[ные] отряды по району Сучанской долины и в Шкотовской волости:

Во Владимиро-Александровском расстреляно, преимущественно старики, 20 человек.

В селе Новицком – 5 человек[924].

В селе Казанке – 1 человек.

B селе Хмельницком – 1 человек.

В селе Мельники – 5 человек.

В селе Гордеевка – 9 стариков и десятый тяжело ранен.

В Новомоскве – 2 человека.

В Новороссии – 2 человека, причем в Новороссии изнасилована [солдатом] из колчаковского отряда женщина.

В селе Новомоскве у многих крестьян мука и капуста облиты керосином, чтобы сделать продукты негодными к употреблению, причем все эти деревни разграблены, растрачено все крестьянское имущество, в том числе пищевые продукты, лошади и скот, разграблены потребительские лавки, сожжены крестьянские дома»[925].

3 февраля 1919 г. белое правительство Северной области приняло постановление, согласно которому воинские чины и лица гражданского состояния, «присутствие коих является вредным» в местностях, объявленных на военном положении, «могут быть подвергаемы аресту и высылке во внесудебном порядке в места, указанные в пункте 4 настоящего постановления». Указанный пункт гласил: «Местом высылки назначается Соловецкий монастырь или один из островов Соловецкой группы, где возможно поселение высылаемых»[926].

4 февраля 1919 г. вспыхнуло антибольшевистское восстание в Троицко-Печорске. В селе было убито около 160 большевиков и активистов советской власти, еще около 50 стали жертвами белого террора в окружающих населенных пунктах.

В начале восстания были убиты командир красноармейского отряда Н. Суворов, начальник Уральской продовольственной экспедиции Морозов, красноармейцы из чрезвычайной Печорской экспедиции, судоохрана. Арестованных раздетых и босых красноармейцев заперли в амбары на берегу Мылвы, в условиях сорокаградусного мороза не все они дожили до утра следующего дня. Через четыре дня после восстания в Троицко-Печорск вступили подразделения 25-го Сибирского Тобольского полка под командованием поручика Орлова. Сразу же, под руководством капитана Атавина и организатора мятежа И. Мельникова, начались расправы над выжившими арестованными. Пленных выводили на берег реки и пускали в «расход», затем отправляя тела в проруби реки[927].

Несколько меньшие цифры фиксируются в известном советском исследовании В. И. Прошева. Согласно его данным, созданная белыми повстанцами Судебная коллегия под председательством П. А. Юдина приговорила к расстрелу 96 коммунистов и советских активистов – беженцев из Чердынского уезда Пермской губернии[928]. Впрочем, в его исследовании указывается и на более поздние расстрелы (через две недели) в указанном населенном пункте, что позволяет считать ранее приведенные цифры обобщенными данными жертв.

5 февраля 1919 г. белыми войсками взят Кизляр.

8 февраля 1919 г. в Омске расстрелян один из организаторов неудавшихся восстаний против режима А. В. Колчака (в декабре 1918 г. и феврале 1919 г.), председатель Сибирского областного комитета РКП (б) А. Е. Нейбут (1889–1919)[929]. Также были расстреляны секретарь городского комитета Г. К. Чунчина и другие руководители омского подполья, арестованные в начале февраля в Омске[930]. Общее количество расстрелянных в этот день превысило 10 человек[931].

8 февраля 1919 г. в Тирасполь, ранее находившийся в результате восстания под контролем большевиков, вошли части французской и румынской армии, при поддержке офицерского белого отряда из Одессы. «Наведение порядка в городе» сопровождалось грабежами и убийством 89 жителей[932].

11 февраля 1919 г. издано постановление сибирского Совета министров о предварительном внесудебном аресте, названное одним из исследователей «законом о бунте против власти». Документ временно предоставлял начальникам уездной и городской милиции, их помощникам, а также лицам, особо уполномоченным департаментом милиции МВД, право внесудебно арестовывать лиц, подозреваемых в государственном преступлении или в прикосновенности к ним, деятельность которых угрожает государственному порядку и общественному спокойствию (срок ареста был определен не более двух недель)[933].

11 февраля 1919 г. деникинскими войсками захвачен Владикавказ.

Ключевую роль сыграли войска атамана А. Г. Шкуро. «Владикавказ, после упорного сопротивления «красных», был взят «волками» Шкуро. Таким образом закончилось очищение Кавказа от большевиков. В этом очищении видную роль пришлось сыграть выдающемуся партизану с его дивизией и «волками» – народному любимцу Андрею Григорьевичу Шкуро», – писал официальный биограф атамана в 1919 г.[934]

Зачищение города было произведено показательно. После занятия почты и телеграфа были убиты их руководители Кукуренко и Узнадзе. Был исколот штыками и в таком виде брошен в тюрьму больной тифом Капитон Бахтуркин. В контрразведке погиб красный партизан Масиков. Много жителей Владикавказа погибло на виселицах, установленных в городе. Особенно пострадали жители рабочих Молоканской и Курской слободок[935].

Согласно многочисленным свидетельствам, белыми было также уничтожено большое количество тифозных красноармейцев. Среди жертв в городе было много и ингушского населения, выступившего на стороне большевиков. Речь шла о многих сотнях погибших. При этом в ряде исследований фигурируют вновь, как и при первой потере большевиками Владикавказа, и совсем фантастические цифры в 17 тыс. тифозных красноармейцев, закопанных (в т. ч. «почти живыми») во дворе кадетского корпуса и рядом с ним[936].

Впоследствии атаман А. Г. Шкуро в февральском интервью Р. Ковскому говорил, что ему удалось наладить отношения с ингушами: «– Ингуши как к вам относятся? – Теперь очень хорошо, – засмеялся генерал Шкуро, – правда, после того как я сжег у них три аульчика…»[937].

12 февраля 1919 г. в Стерлитамаке состоялись похороны жертв белого террора: бесформенные тела с отрубленными конечностями, вырезанными мягкими частями тел, вырезанными языками, обструганными головами[938].

12 февраля 1919 г. в д. Горская Енисейского района колчаковским карательным отрядом расстреляно 28 партизан.

Середина февраля 1919 г. По приказу коменданта с. Троицко-Печорска прапорщика Т. Пашковского расстреляна группа коммунистов и сочувствующих советской власти. Среди казненных были комиссар П. П. Олунин, красный командир А. М. Черемных, коммунисты Морозов, Кукарцев, Федосеев. Перед казнью арестованные подвергались пыткам и издевательствам. В селе Покча по приговору Судебной коллегии были расстреляны местные большевики и красногвардейцы, в т. ч. председатель волостного исполкома И. П. Остяков.

14 февраля 1919 г. в селе Савинобор была расстреляна группа красногвардейцев из заставы А. Бажукова[939].

13 февраля 1919 г. «во избежание восстания в близлежащих селах», расположенных на пути отступления в Крым Кирасирского полка, в селе Акимовка и соседних с нею населенных пунктах по заранее составленному списку арестованы враждебно настроенные и подозрительные лица. 13 человек были привезены в штаб полка и по приговору военно-полевого суда расстреляны[940].

14 февраля 1919 г. в Ростове-на-Дону расстрелян деникинскими властями бывший полковник русской армии, барон Ф. Боржинский. Обвинение суда заключалось в переходе Боржинского на сторону сепаратистов-изменников (ранее он был представителем Украинской державы на Кубани, где резко критиковал представителей добровольческого движения)[941].

18 февраля 1919 г. в печорском селе Подчерье белые повстанцы расстреляли группу красноармейцев из отряда А. П. Осипова[942].

25 февраля 1919 г. при МВД Сибирского белого правительства был учрежден отряд особого назначения. «Это подразделение было призвано стать боевой частью для охраны и восстановления государственного порядка и общественного спокойствия, служить резервом для формирования милиции в местностях, освобожденных от советской власти, и быть школой для подготовки опытных чинов милиции»[943].

Хорошо эти отряды охарактеризовал барон А. Будберг: «Сейчас, например, идет формирование отрядов особого назначения, поступающих в распоряжение управляющих губерниями; казалось бы, что в эти отряды надо назначить отборный состав, обеспечить его материально самым широким образом, а у нас все делается как раз наоборот: в отряды идут отбросы армии и чиновничества, очевидно, в надежде нажиться; оклады в отрядах нищенские, одеты они оборванцами и даже не все имеют вооружение. Никакой реальной силы они не представляют, являясь по сущности полуразбойничьими бандами, годными на карательные экзекуции и на расправу с крестьянами, но не способными бороться с красными шайками»[944].

25 февраля 1919 г. – начало знаменитого «Вешенского восстания казаков». Согласно историческому очерку хорунжего П. Кудинова, события развивались следующим образом: «Казаки хутора Шумилина (Казанск[ой] ст[аницы]), зорко наблюдая за передвижениями частей красного пополнения, в ночь под 26 февраля 1919 г. напали на спящий карательный отряд, расположенный в том же хуторе. Комиссары были уничтожены. Истребив отряд грабителей в хуторе Шумилине, доблестные шумилинцы с присоединившимися казаками ближайших хуторов в конном строю помчались в станицу Казанскую, уничтожая по пути красных. В попутных же хуторах призывали казаков присоединиться, и все, кто мог, седлали коней и спешили к родной станице. Около пяти часов ночи под вой зимней вьюги конные повстанцы под командою подхорунжих и урядников окружили станицу Казанскую. Разбившись на группы и определив роль каждой, повстанцы в пешем строю бесшумно двинулись в центр станицы, «ликвидируя» на месте патрули и часовых Уничтожив красных в Казанской, восставшие в количестве 250 человек двинулись на станицу Мигулинскую, лежавшую в 12 верстах от Казанской, захватывая сторожевые пункты наблюдателей»[945].

27 февраля 1919 г. Енисейск занят белыми войсками. Тем самым они отбили город у отряда анархистов, захватившего его еще 4 февраля 1919 г. В литературе приводятся различные данные о количестве расстрелянных (уничтоженных) после занятия города белыми войсками: от нескольких сотен до 600 и даже тысячи. Так, Г. К. Гинс в своих мемуарах писал о 800 человек, намеченных для расстрела[946]. На наш взгляд, эта цифра близка к истине. Так, можно указать на наличие сохранившихся до нашего времени двух братских могил активных участников Енисейско-Маклаковского восстания на Севостьяновском кладбище Енисейска, в которых похоронено 243 и 360 участников. Кроме того, существуют братские могилы в окружающих Енисейск населенных пунктах, также дающие в совокупности более чем сто жертв подавления восстания. Более точны обстоятельства этих казней. Так, здесь была распространена практика «отправки в Туруханск», когда осужденного опускали в прорубь под лед Енисея[947].

Февраль 1919 г. командующий ВСЮР генерал А. И. Деникин издает приказ № 312, согласно которому создается особая комиссия, которой надлежало рассматривать факты службы «в войсках или военных учреждениях Советской большевистской республики кого-либо из чинов» и уклонения от службы в ВСЮР, а также выяснять, кто избегает службы и обстоятельства этого, чтобы в будущем «придать суду за побег и уклонение от службы тех, кто не представит доказательства законности своей неявки».

Февраль 1919 г. Расстрел железнодорожников в Сибири[948].

Февраль 1919 г. Замирение белыми войсками Терской области, в частности, было расстреляно около 1 тыс. казаков, служивших в Красной армии, и повешено 300 казаков в сунженских станицах[949].

Зима 1919 г.: «Поскольку самовольное оставление частей в колчаковской армии приобретало большие масштабы, контрразведывательные органы привлекались к выявлению и задержанию дезертиров. Например, за «один зимний месяц 1919 г. колчаковские органы безопасности и военнослужащие Волжской группы генерала В. О. Каппеля задержали около 400 дезертиров, из которых 27 было приговорено к расстрелу»[950]. Об этих событиях кратко упоминает в своих воспоминаниях П. Петров: «Тревоги были не напрасны: один из полков, ранее успешно дравшийся, однажды самовольно ушел в тыл и был остановлен угрозой открытия огня броневиками. Две роты с частью пулеметной команды ушли дальше и кружным путем стали пробираться домой. Были остановлены, по приказу командира корпуса, близ Симского завода добровольцами Каппеля, арестованы и жестоко наказаны. В других полках были мелкие непорядки»[951].

Март 1919 г.

2 марта 1919 г. контрразведкой в Одессе расстреляны члены «Иностранной коллегии» – Жанна Лябурб, Я. Л. Елин (Жак) и другие – всего 11 человек. Корреспондент газеты «Одесские новости» так описал более позднее обнаружение тел убитых: «На рассвете 3-го марта на Большой Фонтанской дороге вблизи 2-го еврейского кладбища и тюрьмы обнаружены 11 трупов, 5 мужчин (евреев) и 6 женщин с огнестрельными ранениями тела. Трупы лежали неподалеку один от другого и, очевидно, были поставлены и расстреляны залпами. Ни у кого из расстрелянных документов не оказалось. По-видимому, они были привезены к месту расстрела на автомобилях… Среди опознанных была семья Лейфман: мать-старушка с дочерьми, их знакомый Швец и одна французская подданная, фамилии которой опознававшая не помнит… Две девушки из числа расстрелянных по имени Вера и Геса Лейфман состояли членами союза работающих иглой. Одна из девушек недавно прибыла из Москвы. Жили на Пушкинской, 24, кв. 13»[952]. Отметим, что все арестованные в этот период в Одессе подпольщики во время тюремного заключения, по мемуарам руководителя белой контрразведки Орлова, подвергались пыткам[953].

3 марта 1919 г. белым карательным отрядом занято село Медвежье в Ставрополье, центр антимобилизационого восстания крестьян. В селе было приговорено к смерти 18 человек. В других селах, участвовавших в восстании, также были произведены казни: в селе Летницком – 4, в Жуковском – 1, Привольном – 3, Ладовско-Балковском – 3, Дмитриевском – 4, Преградном – 5 человек[954].

В период Гражданской войны Медвеженский уезд Ставропольской губернии был подвержен в наибольшей степени белому террору. По данным комиссии при ставропольском губернском отделе юстиции, по неполным данным на лето 1920 г. (сведения поступили из 26 сел из 31), в 26 селах уезда зарегистрировано 1112 случаев повешения и расстрела, 138 случаев тяжких истязаний и 204 случая полного ограбления. Первое место по числу жертв занимало в уезде село Белая Глина с общим числом казненных белыми не менее 700 чел. Свыше 50 жертв в каждом насчитывается в селах: Горько-Балковском, Павловском, Богородицком и Ново-Михайловском. В других – количество казненных меньше, но так же, как и в Ставропольском уезде, среди населенных пунктов Медвеженского уезда нельзя было указать хотя бы на один, где бы не значились повешенные и расстрелянные белыми властями. Среди показаний свидетелей нередко встречаются подобные заявления: «карательный отряд выпорол половину села», «карательным отрядом было ограблено все село поголовно»[955].

3 марта 1919 г. в селе Усть-Щугор Печорского уезда белые расстреляли группу коммунистов и советских активистов. Среди казненных были председатель волостного исполкома И. М. Канев, председатель комитета бедноты М. Никифоров, учитель А. М. Мартюшев[956].

4 марта 1919 г. после неудачной попытки антиколчаковского восстания в Томске арестован подпольный комитет во главе с членом РСДРП (б) латышом К. П. Ильмером (псевдоним – Автомат) (1891–1919). 12 марта 1919 г. в Томской тюрьме он был расстрелян вместе с Яном Бредисом (под другим данным, умер под пытками)[957].

5 марта 1919 г. польские войска под командованием генерала А. Листовского заняли Пинск. В городе были расстреляны часть служащих госпиталя. Также в городе было расстреляно без суда и следствия 33 еврея, которых обвинили в большевизме. Мужчин и подростков привели на главную городскую площадь и расстреляли у каменной стены иезуитского костела. Среди погибших был учитель Давид Мошковский, редактор еврейской городской газеты Арон Глойберман и другие представители интеллигенции. В 1999 г. по решению горисполкома на месте гибели мирных жителей Пинска была установлена памятная доска[958].

6 марта 1919 г. в поселок Львовский Кустанайского уезда, где скрывались дезертиры, прибыл белый карательный отряд. Согласно более позднему свидетельству селькора А. Соболева, события развивались следующим образом: «6 марта ночью набат. Вскочили – казаки. Летают по улицам и рубят. Бившему в набат снесли голову. 12 человек вырвались из поселка. Казаки подожгли несколько домов. Началось насилование женщин… Зимой трудно было скрываться в поле и почти все попались в руки казаков и милиции. В церковной сторожке били и истязали дезертиров нагайками, шомполами и подолгу оставляли лежать связанными в лужах крови. Полуизрубленные, исколотые, все двенадцать человек были столкнуты в прорубь»[959].

7 марта 1919 г. колчаковскими войсками под командованием полковника Н. Н. Казагранди занят город Оса. Ставший комендантом города на состоявшемся в этот же день собрании, он предложил жителям города составить список коммунистов, комиссаров и сочувствующих большевизму. Согласно уже имевшейся у него практике, он приказал затем всех задержанных «большевиков» расстрелять. Среди расстрелянных были сотрудники ЧК Матвей Галдобин и Половинкин, совслужащие Смердин и Григорьев, два милиционера братья Быковы и другие. Всего белыми в городе будет расстреляно 180 человек, еще 250 погибло в тюрьме[960].

Наблюдались в городе и его окрестностях многочисленные самосуды. Характерно апрельское сообщение корреспондентов газеты «Наша деревня» (25 апреля 1919 г.) о передаче по распоряжению командующего войсками в военно-полевой суд материалов «на предмет привлечения к ответственности прапорщика Николаева – виновника порки и незаконного расстрела двух крестьян Осинского уезда Балаганской волости». Несмотря на подтвержденные материалы, прапорщик был практически полностью оправдан»[961].

9 марта 1919 г. в Благовещенске был убит, якобы при попытке к бегству, арестованный накануне один из организаторов вооруженного восстания в Приамурье Ф. Н. Мухин (1878–1919)[962].

Накануне 10 марта 1919 г., перед приходом большевиков и их союзников григорьевцев в Херсон, интервенты согнали около двух тысяч жителей на берег Днепра, заперли их в деревянном складе, который затем обстреляли зажигательными снарядами. Многие мирные жители погибли от огня и пуль[963]. Похоже, про этот же случай писала и петроградская газета. Согласно ее сообщению, в городе к моменту публикации было расстреляно (уничтожено) до 350 человек. В частности, 300 человек было согнано в амбар. Затем амбар был обложен горючими материалами и сожжен вместе с людьми[964]. Имеются свидетельства, что в этот день жителей приднепровских районов греческие солдаты выгоняли из домов, заявив, что эти дома будут разрушены артиллерией. Женщин отделяли от мужчин, приказывая мужчинам бежать по одной стороне улицы, а женщинам по другой. По бегущим мужчинам солдаты открыли огонь[965].

13 марта 1919 г. белыми войсками третьего уральского корпуса захвачена Уфа. Она будет контролироваться белыми войсками до 9 июня 1919 г. Представление о первых днях белых в городе дает прокламация местных подпольщиков: «Что, дождались? Ждали Колчака, так вот он пришел, с орденами, погонами и нагайкой. Теперь мороз по телу пробегает! Сколько человек расстреляно вчера у скотобоен? Сколько сегодня в 5 часов утра изрублено офицерами? Пойдите посмотрите на кровавые груды, что навалены за базаром! Посмотрите, кто в этих кучах: разве только большевики? Сколько в них простых неграмотных рабочих и невинных горожан! Вчера поручик Ганевич застрелил в доме Морозова двух гимназисток за то, что они были переписчицами в профессиональном союзе…»[966]. По данным английского историка Питера Флеминга, в Уфе казаками расстреляно 670 человек[967].

13 марта 1919 г. произошла попытка антиколчаковского восстания в Тюмени, организованная группой мобилизованных в армию. В городе были обезоружены караулы, захвачен лагерь военнопленных в несколько тысяч человек. Командующий Сибирской армией генерал-лейтенант Р. Гайда распорядился подавить самыми жестокими мерами взбунтовавшихся в Тюмени мобилизованных. В приказе за подписями Р. Гайды и начштаба Сибирской армии генштаба генерал-майора Б. П. Богословского говорилось: «Приказываю бунт подавить самыми жестокими мерами и всех захваченных с оружием бунтовщиков расстрелять на месте без всякого суда. Об исполнении и о числе расстрелянных мне срочно донести»[968]. При подавлении восстания число жертв, согласно данным советской периодики, составило около 500 человек[969]. Немногим меньшие данные приведены в 1920 г. на открытом судебном процессе над колчаковскими министрами. Согласно им в Тюмени было расстреляно 450 человек[970]. Современные данные несколько корректируют (возможно, округляют) цифру расстрелянных: 400 человек[971]. При этом в ходе восстановления контроля над городом белыми войсками, в Тюмени были расстреляны не только пробольшевистские элементы, но и другие оппозиционные представители. Среди прочих были расстреляны конвоем «при попытке к бегству» на Базарной площади пять человек, в т. ч. редакторы местной меньшевистской газеты О. А. Дилевская и Н. Н. Авдеев (его приняли за убитого и он смог рассказать позднее об этом случае главе города меньшевику А. С. Флоринскому).

13 марта 1919 г. железнодорожный поселок Верещагино был занят частями Сибирской армии, которые вели наступление на Вятку. Отступление красных войск прикрывал интернациональный отряд Го Фученя, сформированных из китайцев, работавших раньше по найму на заводах и шахтах Урала. Согласно семейным воспоминаниям краеведа Ю. В. Неволина, красные не успели эвакуировать китайцев, и колчаковцы их всех расстреляли[972]. На станции в двухэтажном доме купца Грязнова на Торговой улице разместилась белая контрразведка, проводившая аресты по заранее подготовленным спискам советских активистов, сочувствующих коммунистам, семей красноармейцев. Пытки и казни происходили в «поезде смерти», стоящем в железнодорожном тупике, и на Шутовской мельнице, расположенной в четырех километрах от станции. После занятия белыми войсками Сепычевской волости волостным комендантом был назначен И. Селиванов, участник летнего антибольшевистского восстания. Здесь, как и в соседнем Верещагино, практиковались как расстрелы, так и наказания розгами и нагайками[973].

14 марта 1919 г. Приказ адмирала А. В. Колчака о полном запрещении забастовок[974].

14 марта 1919 г. издан приказ № 102 командующего Западной армией генерал-лейтенанта М. В. Ханжина. Приказ предписывал населению «по первому требованию начальников гарнизона и комендантов доставлять для нужд армии необходимые перевозочные средства». Сельские сообщества и городские управы обязывались оказывать войсковым частям полное содействие в расквартировании войск и в снабжении Армии продовольствием и фуражом». В заключение приказа говорилось, что «виновные в неисполнении настоящего приказа будут предаваться военно-полевому суду, а должностные лица привлекаться к законной ответственности»[975].

14 марта 1919 г. в городе Туринске Екатеринбургской губернии состоялся суд над участниками восстания мобилизованных в армию, прошедшего неделей ранее – 7 марта. В восстании участвовало около 400 человек. При его подавлении было арестовано 54 человека. Из них 35 были освобождены до суда, а 19 человек предстали перед военно-полевым судом. Семерым из них был вынесен смертный приговор, один получил тюремное заключение, остальные были оправданы[976].

Позднее 15 марта 1919 г. Благовещенск. Кровопролитные зимние бои японских войск с партизанскими отрядами, большие потери интервентов привели к их ожесточению. Согласно отчету находившегося здесь в командировке с 4 по 31 марта 1919 г. сотрудника военно-статистического отделения окружного штаба Приамурского военного округа капитана Муравьева, взятые в плен отряды красных уничтожались целиком. После захвата в плен 50 мадьяр они были привезены в Благовещенск, где их после пыток расстреляли. Перед казнью им были отрезаны носы и выколоты глаза. Известен также был расстрел на станции Бочкарево японцами и казаками латышского отряда в 35 человек (сформирован с разрешения антантовских консулов и во главе с русским офицером). После вскоре последовавших боев на станции в Бочкареве японцами было расстреляно более 30 человек (в том числе одна беременная женщина). Только через неделю все 70 трупов убитых (большевики и латыши) были сложены в одну общую кучу, предварительно раздеты, покрыты дровами и сожжены. Затем карательные отряды японцев обшарили все соседние деревни вблизи Бочкарево. В одной из них они наткнулись на группу китайцев-большевиков, человек 20–25, захватили их без сопротивления и расстреляли[977].

15 марта 1919 г. в Одессе белой контрразведкой арестован руководитель местного большевистского подполья И. Ф. Смирнов-Ласточкин. После допросов и пыток его утопили в море, привязав к якорю. В известной пьесе Льва Славина «Интервенция» он выведен под фамилией Воронова (в одноименном фильме его играет В. Высоцкий). В апреле 1919 г., после освобождения города Красной армией, его тело достали со дна Черного моря, отвезли в Киев и похоронили в братской могиле повстанцев в Мариинском парке. Всего из воды тогда было извлечено 35 трупов, утопленных подобным способом[978].

Середина марта 1919 г. Резкое изменение карательной практики белых при подавлении крестьянских восстаний в Сибири. Сохранился приказ Верховного правителя А. В. Колчака о подавлении Енисейского восстания от 23 марта 1919 г. по новому стилю (ГА РФ. Ф. 827. Оп. 10. Д. 105. Л. 126), в котором, в частности, говорилось: «Возможно скорее, решительнее покончить с Енисейским восстанием, не останавливаясь перед самыми строгими, даже жестокими мерами в отношении не только восставших, но и населения, поддерживающего их. В этом отношении пример Японии в Амурской области, объявившей об уничтожении селений, скрывающих большевиков, вызван, по видимости, необходимостью добиться успехов в трудной партизанской борьбе. Во всяком случае, в отношении селений Кияйское, Найское должна быть применена строгая мера. Я считаю, что способ действий должен быть примерно таковым:

1. В населенных пунктах надлежит организовать самоохрану из надежных жителей.

2. Требовать, чтобы в населенных пунктах местные власти сами арестовывали, уничтожали всех агитаторов или смутьянов.

3. За укрывательство большевиков, пропагандистов и шаек должна быть беспощадная расправа, которую не производить только в случае, если о появлении этих лиц (шаек) в населенных пунктах было своевременно сообщено ближайшей войсковой части, а также о времени ухода этой шайки и направления ее движения было своевременно донесено войскам. В противном случае на всю деревню налагать денежный штраф, руководителей деревни предавать военно-полевому суду за укрывательство.

4. Производить неожиданные налеты на беспокойные пункты и районы. Появление внушительного отряда вызывает перемену в настроении населения. (…)

7. Для разведки, связи пользоваться местными жителями, беря заложников. В случае неверных и несвоевременных сведений или измены заложников казнить, а дома, им принадлежащие, сжигать…. Всех способных к боям мужчин собирать в какое-нибудь большое здание, содержать под надзором и охраной на время ночевки, в случае измены, предательства – беспощадная расправа»[979].

Вскоре Приказом № 312 по войскам Иркутского военного округа командующим войсками, борющимися с партизанами в Енисейской губернии, был назначен генерал-лейтенант С. Н. Розанов (начальником разведки при нем был ротмистр Крашенинников). Целая цепочка распоряжений доводила до него новый взгляд на карательную практику.

Так, 20 марта 1919 г. колчаковским военным министром Н. А. Степановым была послана телеграмма командующему Иркутским военным округом генерал-лейтенанту В. В. Артемьеву: «Верховный правитель приказал Вам передать: 1) его настоятельное желание возможно скорей решительнее покончить с енисейским восстанием, не останавливаясь перед самыми строгими, даже жестокими мерами в отношении не только восставших, но и населения, поддерживающего их. В этом отношении пример японцев в Амурской области, объявивших об уничтожении селений, скрывающих большевиков, вызван, по-видимому, самой необходимостью добиться успеха в трудной партизанской борьбе в лесистой местности»[980]. Телеграмма пересказывала текст приказа А. В. Колчака.

Учитывая позицию А. В. Колчака, командующий войсками Иркутского военного округа генерал-лейтенант В. В. Артемьев направил генералу С. Н. Розанову (телеграмма от 23 марта 1919 г. № 0175–632):

«Верховный правитель повелел возможно скорее и решительнее покончить с енисейским восстанием, не останавливаясь перед самыми строгими, даже жесткими мерами отношении не только восставших, но и населения, поддерживающего их. В этом отношении пример японцев в Амурской области, объявивших уничтожение селений, скрывающих большевиков, вызван, по-видимому, необходимостью обиться успеха в трудной партизанской войне в лесистой местности. Во всяком случае, в отношении селений Кияйское и Койское должна быть применена строгая кара.

1. В населенных пунктах организовать самоохрану из надежных жителей.

2. Требовать, чтобы в населенных пунктах местные власти сами арестовывали или уничтожали всех агитаторов и смутьянов.

3. За укрывательство большевиков, пропагандистов и смутьянов должна быть беспощадная расправа, которой не производить только в случае, если о появлении этих лиц (шаек) в населенных пунктах было своевременно сообщено ближайшей воинской части, а также если о времени ухода и направлении движения этой части было своевременно донесено. В противном случае на всю деревню налагать денежный штраф, а руководителей деревни предавать полевому суду за укрывательство.

4. Производить неожиданные налеты на беспокойные пункты и районы. Появление внушительного отряда вызовет перемену настроения у населения.

5. В подчиненных вам частях устроить суровую дисциплину и порядок. Никаких незаконных действий – грабежей, насилий – не допускать. С уличенными расправляться на месте. Пьянство – искоренить. Пьянствующих начальников – отрешать, судить, карать.

6. Начальников, не умеющих держать вверенные им части на должной высоте, отрешать, предавать полевому суду за бездействие власти.

7. Для разведки и связи пользоваться местными жителями, беря заложников. В случае неверных и несвоевременных сведений или измены – заложников казнить, а дома, им принадлежащие, сжигать. При остановках на ночлег и в расположении в деревнях части держать сосредоточенными, приспособлять занимаемые строения к обороне, сторожевое охранение выставлять со всех сторон, держась принципа качественности, а не численности. Брать заложников из соседних, не занятых селений. Всех способных к бою мужчин собрать в какое-нибудь большое здание и содержать под надежной охраной, в случае измены или предательства – беспощадно расстреливать»[981].

Характерно, что этот текст уже без пропусков.

Вскоре, 27 марта 1919 г., исходя из ранее полученных инструкций, был издан знаменитый приказ генерала С. Н. Розанова о заложниках[982]:

«Начальникам военных отрядов, действующих в районе восстания:

1. При занятии селений, захваченных ранее разбойниками, требовать выдачи их главарей и вожаков; если этого не произойдет, а достоверные сведения о наличии таковых имеются, – расстреливать десятого.

2. Селения, население которых встретит правительственные войска с оружием, сжигать; взрослое мужское население расстреливать поголовно; имущество, лошадей, повозки, хлеб и так далее отбирать в пользу казны.

6. Среди населения брать заложников, в случае действия односельчан, направленного против правительственных войск, заложников расстреливать беспощадно.[983]

Если сравнивать приказ Розанова и Колчака, можно видеть прямую их связь…

Очень емкое описание деятельности генерала Розанова оставил колчаковский министр иностранных дел И. И. Сукин: «Осуществляя свои карательные задачи, Розанов действовал террором, обнаружив чрезвычайную личную жестокость… расстрелы и казни были беспощадны. Вдоль сибирской магистрали в тех местах, где мятежники своими нападениями прерывали полотно железной дороги, он для вразумления развешивал по телеграфным столбам трупы казненных зачинщиков. Проходящие экспрессы наблюдали эту картину, к которой все относились с философским безразличием. Целые деревни сжигались до основания»[984]. Дополняют свидетельство колчаковского министра воспоминания Д. Ф. Ракова: «Началось нечто неописуемое, Розанов объявил, что за каждого убитого солдата его отряда будут неуклонно расстреливаться десять человек из сидевших в тюрьме большевиков, которые все были объявлены заложниками. Несмотря на протесты союзников, было расстреляно 49 заложников в одной только Красноярской тюрьме. Наряду с большевиками расстреливались и эсеры… Усмирение Розанов повел «японским» способом. Захваченное у большевиков селение подвергалось грабежу, население или выпарывалось поголовно, или расстреливалось: не щадили ни стариков, ни женщин. Наиболее подозрительные по большевизму селения просто сжигались. Естественно, что при приближении розановских отрядов, по крайней мере, мужское население разбегалось по тайге, невольно пополняя собой отряды повстанцев»[985].

Некоторыми историками указывалось, что правительство вскоре отменило действие этого приказа, но данное указание, мягко говоря, не точно, так как данную инициативу собственного правительства не поддержал А. В. Колчак. Известно, что сам генерал Розанов отменил действие мартовского приказа гораздо позднее собственным приказом № 215 от 24 июня 1919 г., когда уже были совершены расправы над красными партизанскими селами Степной Баджей и Тасеево[986].

В ночь на 17 марта 1919 г. в Симферополе, согласно архивным материалам бывшего архива Крымского обкома КПСС, расстреляны 25 политзаключенных[987]. Еще больший размах в Крыму имели самосудные расстрелы. В крымских городах часто проводились облавы, которые не давали больших результатов, но позднее арестованных по подозрению в связях с подпольем находили с множественными огнестрельными и колотыми ранами. Так были убиты Хазанов, И. Ф. Голубович, Н. Ящук, Ф. П. Кононен[988]. В Феодосии было расстреляно 24 рабочих[989].

Интересный случай самосудной расправы (без привязки к марту) дают воспоминания А. Дроздова: «Я помню случай, когда компания перепивших офицеров, во главе с полковником царской службы, ворвалась в помещение арестованных и там шашками изрубила кинематографического актера Джамарова, офицера царской же службы, добровольно явившегося к деникинским властям и рассказавшего, что, будучи насильственно мобилизован большевиками, он пробирался на юг с тем, чтобы перекинуться на сторону белых, что и сделал»[990].

17 марта 1919 г. 19 арестованных большевиков, вывезенные ранее из симферопольской тюрьмы, были вновь погружены в вагоны и на полустанке Ойсул (ныне с. Астанино Ленинского района, железнодорожная ветка Владиславовка-Керчь) расстреляны. Охрана изрешетила вагон из пулеметов, затем выжившие были добиты.

21 марта 1919 г., согласно военной сводке, в прифронтовой полосе Джаныбека были засечены кнутами до смерти попавшие в плен военком Владимирский, красноармеец Павел Шубин, политкомы Гавриил Фомин, Иван Нарочный[991].

22 марта 1919 г. японские войска сначала разрушили артиллерией, а затем сожгли село Ивановка Амурской области. Жители села были согнаны на площадь и расстреляны пулеметами, раненых добивали штыками. Количество жертв в селе впоследствии уточнялось. В 1919 г. были установлены и опубликованы фамилии 216 погибших человек, при этом сообщалось о 1000 детей, ставших сиротами[992]. Позднее, уже округленно, сообщалось, что в результате действий японских и белогвардейских войск погибло около 300 человек, в т. ч. женщины и дети[993]. Согласно еще более поздним уточненным данным, всего было расстреляно 257 человек, эта цифра, в частности, фигурирует на памятнике 1957 г., посвященном этому событию[994].

Местные краеведческие материалы конкретизируют ситуацию: «22 марта отряд карателей расстрелял более 250 жителей деревни, еще 36 человек заживо сгорели в амбаре. В течение нескольких часов с лица земли было стерто почти 420 жилых домов, амбаров и других построек. Ивановка была пепелищем. Для успокоения выживших из села Андреевка прибыл отряд казаков. Однако их появление не вызвало особой радости у сирот и истекающих кровью женщин. Казаков обозвали прихвостнями и пообещали мучительную месть от мужей-партизан. Потомки Хабарова и Пугачева, как говорится, за словом в карман не полезли. И, как писала два года спустя газета «Амурский хлебороб», «отряд, пользуясь паникой, приступил к проверке сундуков, имущества и добиванию раненых (добили 30 человек). Награбив всего вволюшку в немногочисленных уцелевших домах и чтобы скрыть следы, казаки зажигали эти дома, и пожар села возобновился»[995].

22 марта 1919 г. в 6 часов вечера приговором военно-полевого суда на Базарной площади в городе Святой Крест (сейчас Буденновск) повешен командир 3-й Кавалерийской бригады 11-й армии И. А. Кочубей[996]. Расправа над Кочубеем не была единственной в Свято-Крестовском уезде Ставропольской губернии в этот период. Незадолго до этого в уезде прошли многочисленные расстрелы при подавлении восстаний мобилизованных в селах Воронцово-Александровском, Отказном и Касаеве. Казаками также проводились облавы на скрывавшихся в лесах лиц. Только после одной облавы рядом с селом Касаево казаки повесили 7 человек[997].

22 марта 1919 г. белыми войсками взят город Мензелинск Уфимской губернии. К 20 мая вся территория мензелинского уезда будет освобождена, сам Мензелинск будет освобожден еще 27 марта. По архивным данным, за 1918–1919 гг. в уезде белогвардейцами было разрушено 1047 домов, 9 заводов, 150 мостов, увезено 20 200 голов скота, увезено 200 тысяч пудов урожая, 30 тысяч пудов соли, 1 млн пудов хлеба, расстреляно 255 человек.

24 марта 1919 г. по приговору особого военного суда в Соломбале (Архангельск) были расстреляны арестованные ранее солдаты Т. Глухов (согласно Н. С. Кирмелю – Пухов), П. Шереметьев, Г. Сывороткин, С. Глазков[998]. Они являлись членами раскрытого контрразведкой подполья, Пухов и Шереметьев являлись чинами военно-контрольной команды, остальные солдатами 1-го Северного стрелкового полка и 1-го автомобильного дивизиона[999].

24 марта 1919 г. в деревне Втроя Принарвья расстреляны красноармейцы: Калбин Степан Яковлевич и Калбин Яков Емельянович.

25 марта 1919 г. в Томске расстреляно около двадцати организаторов неудавшегося антиколчаковского восстания 1 марта. Местный сибирский деятель Г. Н. Потанин (руководитель Временного Сибирского областного комитета), невзирая на то, что большевики были его политическими противниками, ранее безуспешно протестовал против приговора в своей телеграмме Верховному правителю России А. В. Колчаку от 20 марта.

26 марта 1919 г. в результате боя у деревни Торома в Пинежском районе белым отрядом под руководством прапорщика Усова и общим командованием войскового старшины П. А. Дилакторского был уничтожен отряд красной разведки. 5 человек было убито, 16 ранено и 3 взято в плен, «раненые и пленные после допроса умерли». Среди последних числился и «комиссар по контрреволюции Дунаев»[1000]. За неделю «успешных боев» Дилакторский получил повышение по званию: из чина подполковника (войскового старшины) он был произведен в полковники.

26 марта 1919 г. на окраине Благовещенска по приказу японского генерал-майора Ямады казнены 15 большевиков из местной тюрьмы: Я. Г. Шафир, И. Г. Семенченко, А. Г. Семенченко, Г. М. Мельниченко, А. М. Шелковников (за несколько дней до этого был белогвардейским судом оправдан), А. К. Чумак, Е. И. Родин, Н. И. Поспелов, С. П. Шумилов, Г. И. Шемякин, И. И. Шестаков, Л. М. Белин, Н. И. Воробьев, М. П. Констанчук, М. А. Хабаров. По заключению более поздней советской врачебной экспертизы, у 15 трупов были рубленые шейные раны, у одного голова совершенно отделена от тела. На телах всех убитых по нескольку колотых, рубленых и огнестрельных ран. Например, на трупе Белина – на голове и шее – четыре раны, четыре раны на левом боку, две раны на предплечье, рана круглой формы на животе. На теле Я. Г. Шафира 5 ран рубленых, одна рана колотая, круглая рана на бедре и сзади раздроблена голова. Еще один из осужденных на казнь П. И. Зубок сумел сбежать (в числе троих человек), но был расстрелян в этот же день обнаружившим его японским патрулем. В эту же ночь в Благовещенске был расстрелян Иосиф Корытов, активный сотрудник ряда советских газет[1001].

В ночь с 26 на 27 марта 1919 г. белогвардейцами по приказу атамана И. Н. Красильникова на Базарной площади Канска были повешены первый председатель Канского объединенного Совета рабочих, солдатских депутатов Н. И. Коростелев (Кретов) и его секретарь-помощник Д. М. Степанов[1002].

27 марта 1919 г. во Владивостоке генерал-майор П. П. Иванов-Ринов распорядился (опять-таки учитывая приказ А. В. Колчака): «…активных деятелей большевизма, захваченных нашими отрядами, передавать военно-полевому суду и немедленно после состоявшихся приговоров расстреливать, все их имущество конфисковывать, дома уничтожать до основания»[1003].

29 марта 1919 г. деникинские войска под командованием генерала Д. П. Драценко начали штурм пробольшевистского чеченского аула Алхан-Юрта. К вечеру аул был взят. Исходя из плана замирения Чечни, аул подлежал образцовому усмирению. В ходе боя в плен не брали, всего в ауле погибли в бою и были расстреляны после него до 1000 чеченцев. «Аул весь был предан огню и горел всю ночь и следующий день, освещая ночью далеко равнину Чечни, напоминая всем непокорным, что их ожидает завтра»[1004]. На следующий день деникинские войска взяли штурмом чеченский аул Валерик. Все защитники были перебиты, а Валерик был сожжен[1005]. В марте также были сожжены и сравнены с землей три ингушских селения: Базоркино, Долаково, Кантышево[1006].

30 марта 1919 г., согласно сообщению советских газет, в районе Одесса-Сортировочная-Раухавка белыми расстреляно 600 человек из числа сводного отряда французских, греческих и румынских войск[1007].

Март 1919 г. Кубань, село Кистинское. «Из Дивного прибыл в наше село командир 2-го Полтавского полка полковник Преображенский, который предъявил мне предписание начальника дивизии генерала Бабиева следующего содержания: «В распоряжение полковника Преображенского назначить двух офицеров, как членов военно-полевого суда, и десять казаков для выполнения постановления суда над неявившимися крестьянами по мобилизации»…. Приезд и задание Преображенскому удивило всех офицеров. Никто из них не хотел быть добровольно членами военно-полевого суда. Пришлось назначить. Суд был короткий: двоих повесили за селом, некоторых выпороли, а остальных отправили под конвоем в уездное правление. Я был огорчен как представитель Добровольческой армии «на местах». Довольно высокий ростом, стройный – Преображенский был строг и жесток. Службист»[1008].

В конце марта 1919 г. красный партизанский отряд освободил село Зимник Абанской волости Канского уезда Приенисейского края, незадолго до этого занятый белыми. После себя колчаковцы оставили страшную память. Колчаковцы сожгли школу и несколько домов. За мостом лежало множество трупов местных жителей. Здесь же было опознано тело красного партизана Ивана Дарового. Палачи вырезали у него на спине ремни, отрезали уши, выкололи глаза и выстрелом в рот убили.

Уже в советский период были записаны воспоминания местных жителей: «Командовал наступлением полковник Красильников. Около 30-ти человек уничтожили колчаковцы. Заживо с детьми была сожжена семья Черепановых в своем доме. В их доме помещался караул партизан. В доме кричали дети, но солдаты специально охраняли, чтобы никто не вышел. Расстреляли 4-х партизан: Бычкова, Черепанова Осипа, Севастьяна Корниловича, жителя деревни Козулино – Григория (фамилия неизвестна) и хозяина дома, в подвале которого скрывались партизаны, – Лукьяна Ивановича Коваля. Расстреляны: Пунтус Антон и Осип Лихтарович, два брата Черепановых, сестра Черепановых (осталось 4 детей). Из семьи Черепановых убито 8 человек. Степана Гринкевича повесили на журавле колодца. Марка Зеленкова закололи штыками, нанесли 30 штыковых ран. Многих пороли плетьми и шомполами. В доме, где сейчас 8-летняя школа, располагался штаб партизан. Белые этот дом сожгли…»[1009].

В соседнем селе Апано-Ключах «Старосту Иванова белые повесили. Повесили еще 6 человек на козлах. Сальникову Тихону отрубили голову. Он был слепым, ходил по деревням и вел агитацию. Старшего брата Спиридоновых, Антона, поймали и тоже хотели повесить, но он попросил, чтобы его расстреляли, и во время расстрела убежал. Три дня ходил по лесу. Мать от переживаний умерла. Отцу дали плетей»[1010].

В деревне Тара было повешено двое партизан.

Из-под расстрела на волю

(фрагмент, всего в песне 80 строк)

Капитан стоял Арсентьев,

В Онон-Борзинском селе,

Со своим отрядом белых,

И дружина в том числе.

Словно звери оголтелы,

На семейства партизан —

Обыск, аресты, расстрелы

Проявляли они там.

Всех в училище собрали,

Больше сотни партизан,

Их водили на кладбище

И расстреливали там.

В марте 1919 г. в селе Тины Нижне-Ингашского района колчаковцами после подавления выступления расстреляно 18 повстанцев.

В марте 1919 г. в селе Тимонино Ачинского уезда расстреляны 10 партизан из отряда Уланова, в деревне Красновка 16 партизан, а в с. Большой Улуй 10 раненных партизан из отряда П. Е. Щетинкина.

Апрель 1919 г.

1 апреля 1919 г. военно-полевой суд при штабе I Оренбургского казачьего корпуса рассмотрел дело о 74 крестьянах, захваченных с оружием в руках при оказании сопротивления правительственным войскам. Из числа задержанных расстреляно было 11 человек. 24 человека получили различные сроки (от 12 до 20 лет) ссылки в каторжные работы. Остальные 39 человек были оправданы[1012].

2 апреля 1919 г. в Севастополе, согласно архивным материалам бывшего архива Крымского обкома КПСС, контрразведка расстреляла 15 человек[1013].

3 апреля 1919 г. датируется приказ оренбургского атамана А. И. Дутова о взятии заложников в неблагонадежных в политическом смысле населенных пунктах. «По всей видимости, перед своим отъездом в Омск атаман закручивал гайки. Предписывалось брать заложников «из кандидатов в будущие комитеты бедноты и [в] комиссары, в числе от десяти до пятидесяти человек, в зависимости от величины поселка. Заложников этих под конвоем направлять в г. Троицк, в распоряжение начальника штаба Оренбургского военного округа, предупредив население поселка, в которых (так в документе. – А. Г.) взяты заложники, что последние немедленно ответят головой в случае малейшего признака неблагонадежности и попыток к беспорядкам в поселках, в которых они взяты»[1014].

Характерно, что издавая этот приказ, А. И. Дутов еще ранее навел порядок в самом Троицке. В письме А. В. Колчаку от 9 марта 1919 г. он вскользь упоминал об этом: «Сейчас весь Троицк наводнен агентами большевиков и была даже одна попытка к восстанию, мною в корне и жестоко подавленная»[1015]. Позднее, уже в письме от 22 марта тому же адресату, он высказывал сожаление о необходимости расстрела своих же казаков, еще два месяца назад храбро сражавшихся против большевиков[1016].

Следует отметить, что генерал А. И. Дутов порою лично распоряжался о расправе с подозреваемыми в большевизме людьми. Интересное в этом плане воспоминание оставил французский генерал Морис Жанен (с 24 августа 1918 г. командующий войсками Антанты в России, а с ноября 1918 г. – начальник французской военной миссии при Российском правительстве адмирала А. В. Колчака, главнокомандующий чехословацкими войсками в России) о встрече с А. И. Дутовым: «…Он рассказывает нам, между прочим, о своих расправах с железнодорожниками, более или менее сочувствующими большевикам. Он не колебался в таких случаях. Когда саботажник-кочегар заморозил паровоз, то он приказал привязать кочегара к паровозу, и тот замерз тут же. За подобный же проступок машинист был повешен на трубе паровоза» (запись в дневнике от 10 апреля)[1017].

Из приказа начальника Минусинского военного района полковника В. А. Романенко от 4 апреля 1919 г.: «для поддержания государственного порядка и для ликвидации всяких восстаний будут приниматься не только самые строгие, но даже жестокие меры вплоть до уничтожения с лица земли целых селений … За укрывательство большевиков, агитаторов, бунтарей; села, деревни, поселки, заимки и хутора будут сожжены»[1018].

5 апреля 1919 г. командующий Западной армией генерал М. В. Ханжин издал приказ о сдаче всеми крестьянами оружия под угрозой расстрела виновных в неисполнении приказа и сожжении домов и имущества[1019]. На следующий день, 6 апреля 1919 г., он же издал новый приказ, в котором приказал всем гражданам сел, деревень и станиц немедленно арестовывать и доставлять военным властям всех бунтарей, большевиков и агитаторов. Фактически это был призыв к самосудным действиям, особенно учитывая, что все эти характеристики чрезвычайно широко трактовались как населением, так и властями[1020].

5 апреля 1919 г. в результате удачного набега атамана С. Н. Булак-Балаховича временно занят Гдов. На Базарной площади были повешены коммунисты Я. А. Ветров, П. В. Молохов, а также председатель Ставропольского волостного исполкома Е. Капустин[1021].

6 апреля 1919 г. в Екатеринбурге постановлением полевого суда 8 местных подпольщиков приговорено к смертной казни через повешение[1022].

6 апреля 1919 г. издан приказ за подписью Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего генерал-лейтенанта Д. А. Лебедева № 255: «Верховный Правитель и Верховный Главнокомандующий повелел:

Объявить, что подчиненные за нанесение начальнику удара или поднятие на него с таким же намерением руки или оружия, а также за всякого рода насильственное или в высшей степени дерзкое против него действие – подлежат по закону лишению всех прав состояния и смертной казни через расстреляние (Л. 6. Ст. 98. XXII. С.В.П.). Дела последнего рода передавать на рассмотрение Военно-Полевого Суда».

7 апреля 1919 г. у деревни Торома была уничтожена рота красноармейцев. Согласно телеграмме командующего войсками Пинежского района полковника П. А. Дилакторского, там было «…больше ста убитых, 58 пленных. Всех ликвидировал»[1023].

7 апреля 1919 г. Попытка неудачного большевистского восстания в ночь с 5 на 6 апреля в Кольчугине (впоследствии Ленинск-Кузнецкий). Был захвачен поселок и железнодорожная станция, разоружен гарнизон. Восстание подавлено частями, верными А. В. Колчаку, число жертв – до 600 человек, расстрелянных преимущественно на берегу реки Камышенка. Убиты были не только зачинщики и участники восстания, но и те, кто был свидетелем этих событий, в том числе пленные солдаты, да и просто ни в чем не повинные жители Кольчугинского рудника[1024]. Один из участников подавления восстания начальник саперной команды 52-го Сибирского стрелкового полка поручик Смолянников позднее доложил командиру своего полка о том, что за ликвидацию мятежа в Кузнецком уезде начальник гарнизона Кузнецка представил его к очередной награде[1025].

7 апреля 1919 г. белыми войсками занят Воткинск. Сначала на рассвете две роты 16-го Ишимского полка окружили роту красноармейцев в деревне Мишкино в 140 штыков. Среди сдавшихся в плен были немедленно расстреляны 8 красноармейцев-коммунистов и командир роты. После, выйдя на ударные позиции к городу, части белых расставили пулеметы (в т. ч. на колокольне Свято-Преображенской церкви, предварительно вынув его из привезенного за три дня в церковь гроба) и открыли огонь на поражение. Боя практически не было, а в результате беспорядочного бегства противника порядка 300 человек было уничтожено пулеметным огнем на улицах и на льду пруда. Еще масштабнее была трагедия в Паздерах, где красные войска оставили обозы и много красноармейцев, в т. ч. раненых. Позднее после освобождения этого населенного пункта красноармеец А. Алексеев вспоминал: «Когда мы сгруппировали все строевые и нестроевые части и выбили противника, то увидели страшную картину; повсюду на улицах, дворах валялись трупы красноармейцев, расстрелянных или заколотых штыками. Одна женщина со слезами на глазах рассказывала, что у нее на квартире находился наш полевой перевязочный пункт, которым заведовал фельдшер Вяткин. Озверевшие колчаковцы ворвались в дом, схватили его, выволокли на улицу и расстреляли. Присутствующая при расправе беспартийная сестра милосердия Морозова, потрясенная гибелью Вяткина, вдруг заявила, что она тоже коммунистка. Ее тут же во дворе и расстреляли. Так беспартийная девушка умерла коммунисткой». По свидетельствам местных жителей, камский лед просто не выдерживал веса свозимых на него тел убитых красноармейцев и ломался на глазах[1026].

8 апреля 1919 г. в лесу близ Верх-Исетского завода в Екатеринбурге казнены большевики-подпольщики А. Я. Валек (с июля чрезвычайный уполномоченный Западно-Сибирского облсовета по организации подполья, организатор большевистской агентуры в Тюмени, Омске, Иркутске), М. О. Авейде, В. А. Вожаков и др.[1027] Всего было казнено 19 человек, в т. ч. 2 женщины (Лиза Коковина и Мария Авейде). Казнь проходила в лесу на Васькиной горе. Командир казачьего карательного отряда Ермохин приказал порубить приговоренных к расстрелу шашками. Умершего от сердечного приступа Валека рубили уже мертвого[1028].

8–13 апреля 1919 г. происходит подавление войсками под командованием генерал-майора В. И. Волкова Кустанайского восстания. Колчаковская газета «Русская армия» сообщала: «За 8 и 9 апреля до 5 часов пополудни убито свыше тысячи красноармейцев, расстреляно 625 и взято в плен 2 тысячи человек. Остальные бежали из Кустаная в свои села, не подозревая, что они встретят на пути новые карательные отряды, к тому времени уже занявшие все очаги восстания. Расстрелы в Кустанае продолжались 10, 11, 12 и 13 апреля»[1029]. Зачистка шла и в более поздний период. Один только карательный отряд капитана Ванягина за месяц – с 12 апреля по 12 мая 1919 г. – уничтожил 374 человека.

Советские газеты периода Гражданской войны писали о массовых расстрелах в этом регионе, до 700–800 человек ежедневно[1030]. По более поздним советским данным упоминалось даже, что в Кустанайском уезде было расстреляно до 18 тыс. человек. Данные цифры явно завышены, но они показывают порядок репрессий. Речь шла не о сотнях расстрелянных, а о нескольких тысячах жертв. Так, по архивным данным РГВА в Кустанае было 3 тысячи жертв[1031].

Командующий Юго-Западной армией, главный начальник края А. И. Дутов телеграфировал в эти дни о принятых мерах военному министру: «Для подавления большевизма принял следующие меры. Из всех ненадежных селений взяты заложники от 5 до 20 соразмерно населенности, с предупреждением, что при попытке восстания их общества заложники будут расстреляны. Послано мной как командармом три карательных отряда с артиллерией и пулеметами. В Кустанае из арестованных зачинщиков 8 полевым судом приговорены к смертной казни. Приговор утвержден и приведен в исполнение. В разных селениях взято казаками 74 большевика крестьянина, из них одиннадцать приговорено к смерти и 24 к каторге, остальные оправданы. Приговор утвержден и приведен в исполнение» Также Дутов предлагал передать в казачьи станицы военнопленных венгров, считая их основными зачинщиками восстания[1032].

После подавления восстания вскоре последовал приказ Верховного правителя адмирала А. В. Колчака: «От лица службы благодарю генерал-майора Волкова и всех господ офицеров, солдат и казаков, принимавших участие при подавлении восстания. Наиболее отличившихся представить к наградам».

9 апреля 1919 г. белые войска полностью сожгли чеченский аул Цацан-Юрт.

10 апреля 1919 г. колчаковские войска под общим командованием генерала М. В. Ханжина захватили Бугульму. В городе прошел ряд расстрелов. В. И. Ленин в письме петроградским рабочим о помощи Восточному фронту писал: «Положение на Восточном фронте крайне ухудшилось. Сегодня взят Колчаком Воткинский завод, гибнет Бугульма; видимо, Колчак еще продвинется вперед»[1033]. Город будет находиться под контролем белых войск 32 дня. После занятия Бугульмы в городе будет расстреляно 47 человек, а в уезде также расстреляно 7 татарских учителей и учительниц[1034].

10 апреля 1919 г. в Сибири для рассмотрения дел об офицерах, классных чинах и врачах при военном ведомстве и на местах при командующих округами и дивизиями была создана Центральная следственная комиссия. Она руководствовалась положением, принятым Советом министров 4 апреля 1919 г. Первым ее председателем стал помощник военного министра по казачьим делам генерал-майор Б. И. Хорошхин, позднее его сменил известный своей репрессивной практикой генерал-лейтенант Г. Е. Катанаев. 6 мая 1919 г. военный министр сообщил председателю Центральной следственной комиссии о том, что по полученным сведениям у генерал-лейтенанта A. И. Деникина практикуется беспощадное отношение к высшим чинам, причастным к красным, предложил комиссии руководствоваться таким опытом. На документе сохранилась виза Верховного правителя адмирала А. В. Колчака, начертанная синим карандашом: «Согласен»[1035].

12 апреля 1919 г. управляющий Пермской губернией Н. П. Чистосердов составил доклад на имя министра внутренних дел, согласно которому в Екатеринбурге с 29 марта по 7 апреля 1919 г. было произведено 110 обысков и арестов, причем при попытке к бегству было убито 12 человек из числа арестованных[1036].

Из телеграммы начальника штаба 7-й Уральской дивизии горных стрелков от 12 апреля 1919 г.: «…восставших, действующих с оружием в руках против правительственных войск, подвергать уничтожению и конфискации в пользу армии всего имущества»[1037].

14–16 апреля 1919 г. произошло дрогобычское восстание против националистического правительства «Западно-украинской народной республики». Восстание потерпело поражение, было репрессировано свыше 1200 человек[1038].

15 апреля 1919 г. казаками занято без боя село Боровское Кустанайского уезда. Несмотря на хлеб-соль, вынесенные казакам, последние расстреляли 6 жителей, перепоров еще большее количество жителей[1039].

17 апреля 1919 г. в Архангельске издан приказ генерала В. В. Марушевского об утверждении приговора особого военного суда к расстрелу военнослужащих П. Аншукова, Р. Печенина и А. Богданова «за покушение на предание неприятелю г. Архангельска и находящихся в нем войсковых частей и за шпионство». В этом же документе – приговор особого военного суда о присуждении к смертной казни «через расстреляние» военнослужащих Власова, Квитко, Дегтева, Трубина, Сирина и Юргина, а Гусева – к 4 годам каторжных работ. Оба приговора приведены в исполнение[1040].

18 апреля 1919 г. В Омске колчаковскими властями расстреляны пятеро членов подпольной большевистской организации, среди них – Александр Александрович Масленников. После взятия Самары Чехословацким корпусом он был вывезен в «поезде смерти» в Омск, но бежал. Арестован вторично 2 апреля 1919 г. Он был членом Омского комитета РКП (б), Сибобкома, Сиббюро ЦК РКП (б), а также одним из организаторов вооруженных восстаний в Омске в декабре 1918 и феврале 1919 гг., с февраля 1919 г. являлся председателем Сибобкома РКП (б). Среди расстрелянных также были видные большевики подпольщики, члены Сибирского областного комитета партии М. М. Рабинович и П. А. Вавилов[1041].

19 апреля 1919 г. в Вильно, столицу Литовско-Белорусской Советской Социалистической Республики, по железной дороге из г. Лида прибыл переодетый в красноармейскую форму польский отряд численностью около 350 человек. Захватив вокзал, отряд стал занимать близлежащие улицы. После трехдневных боев в Вильно были введены уже более многочисленные войска генерала Е. Рыдз-Смиглы и подполковника В. Белины-Пражмовского (более 3 тыс. солдат), с помощью которых город был окончательно взят под контроль поляков. В Вильно начались аресты и массовые расправы над коммунистами, советскими работниками, пленными красноармейцами и евреями. Среди известных арестованных деятелей можно упомянуть Р.А. Пилляр, секретаря ЦИК Литовско-Белорусской республики, двоюродного племянника Ф. Э. Дзержинского. После захвата Вильно он был арестован и приговорен к смертной казни. Приговор был приведен в исполнение, но он чудом выжил и лишь впоследствии, в декабре 1919 г., был обменен на пленных польских военнослужащих. Характерно, что в Вильно производились аресты не только представителей советской власти, но и в целом, потенциальных противников полонизации города. Так среди заложников вплоть до июля 1920 г. числился Ян Александрович Василевский, в прошлом священник петроградского храма Св. Екатерины (после освобождения он вернулся в свой приход).

20 апреля 1919 г. в Севастополе греческие военные патрули по приказу французского командования открыли огонь по демонстрации, в которой принимали участие рабочие и члены команд французских броненосцев «Франс» и «Жан Барт»[1042].

20 апреля 1919 г. колчаковский войска заняли левый берег реки Большой Кинель. В слободе Аманак были обнаружены и расстреляны И. Е. Орлов, Е. Шулайкин и многие другие большевики. В селе Старо-Ганькино были расстреляны три крестьянина.

21 апреля 1919 г. согласно приказу японского генерал-майора Ямады полностью сожжены амурские деревни Красный Яр и Нижняя Завитинка. Накануне партизаны эвакуировали население и сожжение деревень обошлось без человеческих жертв[1043].

22 апреля 1919 г. белофинские отряды «Олонецкой добровольческой армии» после боя захватили село Видлицы в Карелии. Председатель волостной парторганизации рабочий-путиловец М. Е. Розенштейн, избегая пыток, покончил с собой. Так же поступили агитатор Аронов и начальник штаба пограничников Бочков. Захваченные в плен красноармейцы и местные коммунисты были расстреляны. Всего погибло (покончили жизнь самоубийством или казнены) 20 человек[1044]. Позднее в мае, за подозрение в сочувствии к советской власти, были казнены крестьяне Видлицкой волости М. С. Гаврилов и К. Я. Германов[1045].

22 апреля 1919 г. белогвардейцами расстреляны 6 членов сельсовета поселка Американка (сейчас г. Находка), позднее было уничтожено разными способами еще несколько человек. Расправы происходили под руководством поручика Юдина. «Первыми были расстреляны Афанасий Быконя, Василий Лакиза, Петр Чекедов, Константин Штабной. Лишь сутки спустя белогвардейцы разрешили забрать тела расстрелянных. В районе озера Соленого был схвачен и расстрелян партизан Михаил Дудко. Его привели к дому Юдина, согнали жителей и долго пытали его на их глазах. Перед смертью Дудко сказал палачам: «Вы вооружили даже сопки против себя и обречены на гибель!». В районе сопок Брат и Сестра захватили разведчика Петра Горбачева, зверски пытали, вырезали на груди звезду, на спине – полоску кожи, отрезали нос, уши, язык и обезображенное тело сбросили с обрыва в бухту. Михаил Щербаков по прозвищу «Питерский» за бунт на броненосце «Потемкин» был сослан на каторгу на Сахалин. В 1916 году бежал, поселился в этих краях. Когда он попал в руки белогвардейцев, его привязали к подводе, стеганули нагайкой лошадь, и та как оглашенная носилась по поселку. От М. Щербакова остались одни клочья. По приказу Юдина были расстреляны Сергей Солдатов, Павел Штабной, Тимофей Саженов, Иван Шершнев, Павел Зюзин, Петр Чекизов. Партизана Валентина Гурко привязали к перекладине на воротах и Лисин подвесил к его ногам сеть с камнями. Белые пытались выведать, где находится партизанский отряд Савицкого. Висел Валентин до тех пор, пока руки не оторвались. Интервенты побывали в с. Лагонешты, и когда один из жителей, Тимофей Крецу, высказал сочувствие советской власти, его арестовали, а при попытке бегства зарубили»[1046].

23 апреля 1919 г. комендант Кустаная подполковник Л. О. Томашевский издал приказ, согласно которому предполагалось пороть женщин, виновных в укрывательстве большевиков и других преступлениях. «Я лично убедился, что в восстании большевистских банд в городе Кустанае и поселков его уезда принимали участие женщины, позволяя себе производить стрельбу из-за углов, окон, крыш и чердаков по нашим доблестным защитникам Родины. Считаю совершенно неприменимым и почетным расстреляние и повешение такого рода преступниц, в отношении означенных лиц будут применяться исключительно розги, вплоть до засечения виновных. Более чем уверен, – писал подполковник, – что это домашнее средство произведет надлежащее воздействие на эту слабоумную среду, которая по праву своего назначения исключительно займется горшками, кухней и воспитанием детей будущего, а не политикой, абсолютно чуждой ее пониманию»[1047].

24 апреля 1919 г. в станице Звериноголовской, по указанию местных казаков, прибывший белый отряд арестовал 25 человек, считавшихся сочувствующими Советской власти. Это были: Алексеев Петр Семенович, Алексеев Григорий Семенович, Бухаров Яков Архипович, Бухаров Федор Архипович, Вагапов Галим, Гуреев Алексей Агеевич, Житников Степан, Зулкарнаев Гализулла, Киселев Александр Тихонович, Крюков Иван Федорович, Музафаров Нагмеджан, Музафаров Сабир, Максимов Александр Степанович, Максимов Алексей Степанович, Максимов Иосиф Степанович, Нартов Андрей Григорьевич, Полухин Николай Степанович, Реутов Иван Илларионович, Салимов Султан Салимович, Синицын Максим Клементьевич, Толкачев Иван Андреевич, Трусов Афанасий Васильевич, Трусов Иван Васильевич, Фомин Николай Гаврилович и Шарапов Василий Андреевич. Арестованных закрыли в здании станичного правления (ныне сельсовет). Вскоре их всех вывели на берег Тобола и расстреляли.

24 апреля 1919 г. белофинские отряды «Олонецкой добровольческой армии» после боя захватили Олонец. Происходили массовые расправы с пленными. Например, известен расстрел 27 раненых красноармейцев в больнице г. Олонец. Расстрелы подтверждались актом медперсонала больницы. Расстреливались жены и дети красноармейцев, в т. ч. Татьяна Абрамова. Всего в городе расстреляно более 60 человек, по уезду более 200 человек[1048].

24 апреля 1919 г. в Архангельске опубликовано сообщение о расстреле десяти человек, «приговоренных к смертной казни за измену и шпионство»[1049].

29 апреля 1919 г. в селе Христиановское (сейчас Дигора) схвачен и расстрелян деникинцами один из руководителей борьбы на Северном Кавказе за советскую власть Г. А. Цаголов[1050].

В ночь на 30 апреля 1919 г. в Канске в ответ на смерть прапорщика Вавилова расстреляно 10 человек: доктор Виктор Маерчак (был комиссаром призрения Енисейского губернского Исполнительного комитета), крестьянин Григорий Соломатин, Александр Семененко, Ян Бойчук, Карл Левальд, Василий Мариловцев, Алексей Нитавский, Иван Блинов, Иоганн Пепсин и Геннадий Коростелев. Последнего расстреляли, видимо, за то, что был однофамильцем председателя Канского уездного исполкома[1051].

30 апреля 1919 г. в селе Балахта белым карательным отрядом расстреляно и зарублено шашками 22 человека: С. Л. Анненков, Ф. В. Зыков, Н. Костыльников, С. М. Куликов, П. Лопатин, П. М. Мельников, А. А. Нуждина, Н. В. Плодухин, Т. Похабов, В. И. Раткевич, Т. М. Уколов, И. И. Хлызов, Т. Шляхов и другие[1052]. В эти же дни в селе Лапшиха Ачинского уезда расстреляно 16 партизан. В деревне Комарово расстреляно 8 партизан (все Красноярский край). В селе Шарыпово – 57 партизан и местных жителей.

Апрель. Приказ штаба колчаковской армии о разрушении заводов и фабрик и расправе с пленными красноармейцами:

«Весьма секретно. В собственные руки. В полки. Обер-квартирмейстер штаба 3-го Уральского корпуса горных стрелков, апреля 1919 г., № 1436. Ст. Давлеканово. Начальникам 5-й и 7-й Уральских дивизий, командиру Оренбургской казачьей бригады. Командир корпуса приказал сообщить для исполнения копию сношения генерал-квартирмейстера штаба верховноглавнокомандующего от 17 марта с. г. за № 772 Р.

«Копия. Начальник штаба приказал:

1. В случае отхода наших частей из района, где находятся заводы и фабрики, приводить последние в состояние неработоспособности.

2. Прекратить расстрелы в полосе, прилегающей непосредственно к линии фронта, тех красноармейцев и лиц, кои расстрелу подлежат. Расстрелы производить в тылу, не давая таким образом наглядного подтверждения слухам, распускаемым большевистскими комиссарами о расстреле красноармейцев, переходящих на нашу сторону или сдающихся в плен.

Справка: подпись: генерал-квартирмейстер штаба Западной армии, от 24 марта с. г. № 5886, ротмистр (подпись) Мандели.

Исполняющий должность обер-офицера для поручений, прапорщик (подпись) Щетинский.

С подлинным верно: (подпись) Иванов»[1053].

Данный приказ подтверждается имеющимися аналогичными приказами белого командования указанного периода.

«Приказ № 450 от 13 апреля 1919 г. начальника Отдельного Северного отряда 1-го Средне-Сибирского армейского корпуса полковника А. В. Бордзиловского

Из показаний перешедших на нашу сторону офицеров, близко стоявших к штабам советских армий, усматривается, что население прифронтовой полосы очень часто меняет благоприятное к нам отношение на явно враждебное, причиной этому являются своевольные бесчинства чинов нашей Армии, ни чем не вызываемые реквизиции, а самое главное, расстрелы на фронте красноармейцев, взятых в плен, в среде которых чаще всего встречаются уроженцы той местности, где расстрелы производятся, что не может пройти на [глазах] обывателей незамеченным. Расстрелы непосредственно на фронте, совершенные на глазах жителей, быстро становятся известными противнику и служат комиссарам наиболее убедительным материалом в деле агитации драться до последней крайности. И действительно пред красными стоит два вопроса: или сдаться и быть расстрелянными, или сражаться в надежде остаться живым. Вот это-то последнее и заставляет красноармейцев сражаться с таким упорством, и никакие воззвания, никакие рассказы не убедят нашего мужичка в противном, если баба, у которой остановились на квартире красные, расскажет: мобилизованного Ивана Макаровича расстреляли белые. Кроме того, открылась грустная весть, в некоторых частях применяется в широком размере, по отношению наших солдат, порка шомполами и мордобитие, что только может привести не к поддержанию дисциплины, а наоборот – к раздражению подчиненным против начальников, а значит, к новому разложению только что кровью офицеров созданной армии. К чести 25окончательно освобожден оТобольского Сибирского стрелкового полка подобных диких расправ с солдатами в нем не было. Ставя в известность об этом начальников, предлагаю:

1) следить за подчиненными, чтобы никаких насилий над мирным населением не учинялось.

2) реквизиций не должно быть, если это не вызывается надобностью боевой обстановки, в последнем случае стараться за взятое расплачиваться деньгами немедленно.

3) никаких расстрелов на фронте не производить и всех этому подлежащих отправлять в Штаб отряда с донесением, документами, деньгами. Эта мера не относится к лицам, по отношению к которым нужно непосредственное воздействие, вызываемое боевой обстановкой.

4) к провинившимся солдатам ни в коем случае не применять наказание в виде порки шомполами и чтобы в отряде не было места рукоприкладству.

За невыполнение этого приказа буду отрешать от должности и виновных предавать суду.

Полковник А. Бордзиловский.

Оперативный адъютант, подпоручик Помигалов»[1054].

В этот же период, 13 апреля 1919 г., Бордзиловским был издан особый приказ, предусматривающий расстрел за братание: «Ставя об этом в известность, предлагаю принять все меры к пресечению противника брататься и расстреливать как красных, так и своих солдат, уличенных в братании»[1055].

Май 1919 г.

1 мая 1919 г. в Архангельске на Мхах расстреляны одиннадцать большевиков архангельского подполья, в том числе члены комитета, осужденные особым военным судом: председатель профсоюза транспортников К. Э. Теснанов, Д. А. Прокушев, С. А. Закемовский, К. Н. Близнина, Д. П. Анисимов, Ф. Э. Антынь, Я. Ю. Розенберг. Отметим, что в воспоминаниях М. Метелева (со ссылкой на более ранние мемуары Юрченкова) упоминалось о 16 расстрелянных[1056].

4 мая 1919 г. деникинские войска под командованием генерала В. З. Май-Маевского захватили Луганск. В городе были расстреляны 29 рабочих патронного завода. Общее же количество погибших в городе в эти дни сложно установить, так, известный историк д.и.н. Г. Ипполитов в своем исследовании просто упоминает кровавую расправу над рабочими и ранеными красноармейцами[1057].

5 мая 1919 г. конница атамана А. Г. Шкуро вновь захватила Юзовку. Город на три дня был отдан на разграбление казакам. Масса людей, заподозренных в «большевизме», была повешена. Вот как описывал юный очевидец событий эти дни в Юзовке: «В поисках добычи казаки рыскают по улицам. Вечером ворвались казаки в кинозал в местечке. Выволокли оттуда двух молодых рабочих и повесили их на телеграфных столбах на главной улице. Повешенные были похожи на спящих детей. Трое суток собирались толпы мужчин и женщин, в основном рабочих, у места повешения. Люди молча стояли и смотрели в лица повешенных, не глядя друг на друга»[1058].

В поселке Мушкетово рядом с Юзовкой белые расстреляли группу рабочих из 16 человек.

8 мая 1919 г. Вавожская волость Малмыжского уезда Вятской губернии была занята частями Седьмой Степной Сибирской дивизии армии А. В. Колчака (село Вавож и ряд других были заняты еще 5 мая). После взятия села Водзимонье несколько попавших в плен красноармейцев 56-го Образцового Костромского полка было расстреляно белыми, в т. ч. четверо около церковной ограды[1059]. Вслед за дивизией шел карательный отряд, проводивший репрессии в отношении советских работников и сочувствующих им лиц. 5 мая в деревне Дендывай за сочувствие к власти Советов были расстреляны В. Ф. Торхов, А. Е. Торхов, М. К. Шишкин, К. Ф. Коротаев. В селе Брызгалово убита молодая учительница, в Тыловыл-Пельге советский работник из Осинского уезда Пермской губернии с женой, в Водзимонье торговец Дерюгин. Значительное количество граждан было выпорото, избито или подвергнуто аресту. В деревне Большая Можга карательным отрядом будут арестованы находившиеся в родной деревне на лечении боец 28-й азинской дивизии Красной армии, бывший прапорщик М. Н. Гущин, красноармеец П. Е. Решеткин. Так же был арестован еще один красноармеец, находившийся на излечении в деревне Аблыстем-Можга, а также председатель комитета бедноты Шуткин. Их заставили вырыть могилу на окраине деревни Южный Юсь и затем расстреляли. Помимо указанных четырех лиц было расстреляно еще восемь неустановленных лиц[1060].

6 мая 1919 г. Верховным правителем России адмиралом А. В. Колчаком издан приказ о распространении права вынесения приговоров о смертной казни на командующих армиями. Тем самым законодательно закреплялась уже давно используемая практика военных расстрелов.

6 мая 1919 г. в Архангельске опубликованы 9 приказов главкома генерала В. В. Марушевского об утверждении приговоров особого военного суда, предусматривавших различные наказания осужденным, в том числе смертную казнь и каторжные работы до 12 лет. К расстрелу были приговорены красноармейцы М. Зыков, А. Горохов, И. Увечнов – за покушение на трех шотландских военнослужащих и солдат, Н. Розанов – «за шпионство», солдат славяно-британского легиона Ф. Сметанин – за покушение на английского капрала. Солдат того же легиона В. Костылев – к 1 году тюрьмы «за возбуждение вражды между отдельными классами населения». Приговоры были приведены в исполнение[1061].

В ночь на 6–7 мая 1919 г. из 350–400 заключенных Уральской тюрьмы из состава 9-го и 10-го Уральских казачьих полков, перешедших на сторону большевиков в марте 1919 г., было расстреляно 100–120 человек, несколько заключенных казаков были утоплены.

8 мая 1919 г. красным партизанам удалось захватить на несколько часов станцию Тайшет, откуда они были выбиты (в начале мая 1919 г. партизаны развернули наступление на Канск, Айбан, Тайшет). При этом 100 человек погибло в бою, а еще 25 были повешены чехами и белогвардейцами[1062]. Отметим, что при карательной операции в этом районе чешская бригада обстреляла снарядами с удушливыми газами деревни Бирюсу и Конторка[1063].

9 мая 1919 г. начало Григорьевского антибольшевистского мятежа на Украине. В Елизаветграде и его пригородах убито около 150 русских и 100 евреев[1064].

11 мая 1919 г. в губернской красноярской тюрьме были расстреляны Ольгерд Петерсон, Ракомбль Менчук, Иван Коншин, Федор Вейман, Семен Иофер, Яков Ефимович Боград (доктор философии Бернского университета, математик, родственник Г. В. Плеханова, меньшевик), Эрнест Шульц, большевик Адольф Перенсон (Перенсен) – в 1917 г. председатель Енисейского уездного исполкома, а затем в Красноярске, член Центросибири, и Ян Станислауэ. Их расстреляли в качестве заложников за жестокое убийство повстанцами у моста Косогор старшего унтер-офицера 8-й роты 10-го чехословацкого полка Вондрашека. Никакого отношения к убийству чеха они не имели[1065].

11 мая 1919 г. в Константиновку, Мелеть, Аргыж и Дмитреевку малмыжского уезда вступили колчаковские войска. Сразу были арестованы председатель Константиновского сельсовета П. В. Торбеев и секретарь Г. И. Копытов. В Мелети были арестованы: жена коммуниста Плесцова Анна Федоровна, И. А. Федоров и его дочь Вера Ивановна. Беременную Анну Федоровну запороли насмерть. Пленных красноармейцев расстреливали[1066].

В ночь с 12 на 13 мая 1919 г. польские офицеры убили в деревне Кашкевиче Виленского уезда кузнеца Исаака Данишевского только за то, что у него была обнаружена членская карточка Минского профсоюза металлистов. Правительство РСФСР в ноте польскому правительству указало 55 имен из гражданских лиц, казненных интервентами[1067].

13 мая 1919 г. во время наступления Северного корпуса генерала А. П. Родзянко в районе села Попковой горы диверсионным отрядом поручика А. Д. Данилова, переодетым в красноармейскую форму, захвачен бывший генерал-майор царской армии Александр Панфомирович Николаев, комбриг 19-й стрелковой дивизии Красной армии, а также большое количество красноармейцев[1068]. Позднее полковника Данилова в 1940 г. на суде в Риге, а потом в Ленинграде приговорили к расстрелу. Одним из важнейших пунктов обвинения было то, что в 1919 г. в деревне Попкова Гора он принимал участие в расстреле 73 пленных красноармейцев. Данилов свою вину не отрицал, но просил принять во внимание, что перед этим получил сообщение: его отца убили красные. По более поздним данным местных жителей и краеведов, всего было расстреляно 72 красноармейца, захороненных позднее в братской могиле за деревней Попкова гора[1069].

Генерал же Николаев был отправлен в Ямбург (ныне г. Кингисепп Ленинградской области, занят белыми войсками 17 мая). После отказа «красного генерала» перейти на сторону белых Николаев был 28 мая повешен на главной площади Ямбурга[1070].

Суда не было, на его расстреле настаивал уже упомянутый Данилов. Этот эпизод хорошо выписан в мемуарах А. Гершельмана: «Вскоре в комнату, где мы находились, влетел капитан Данилов. Невысокого роста, стройный, с красивым продолговатым лицом, рука у него после недавнего ранения на перевязи, на груди Георгиевский крест, полученный им в Великую войну. Он происходил из крестьян Псковской губернии, из той части ее, где сохранился старый русский тип лица, без примеси финской крови: орлиный нос, продолговатое лицо, красивый разрез глаз. Узнав, что генерал Родзянко в Ямбурге, он пришел просить, чтобы поскорей повесили бы Николаева. «Он свободно разгуливает по Ямбургу, – возмущенно говорил Данилов, – и, того и гляди, удерет. Как начальник отряда, взявшего в плен Николаева, я предъявляю права на его шкуру». Родзянко смеется громко и заразительно, и обещает назначить скоро суд над Николаевым. Генерал мало изменился с того времени, когда я его в последний раз видел во время войны в Петербурге»[1071].

Всего повесили троих человек: генерала и еще двух человек по бокам. Труп генерала висел несколько дней, затем его похоронили в братской могиле. Позднее место захоронения получило название «Роща Пятисот». В ней, согласно дошедшим неподтвержденным свидетельствам местных жителей, в период Гражданской войны было повешено 500 красноармейцев. Данная цифра в современной историографии вызывает обоснованные сомнения[1072]. Однако сам факт массовых казней в Ямбурге и его окрестностях в этот период, на наш взгляд, обоснован. В сообщении пензенской газеты говорилось, что при занятии Ямбурга было сразу повешено перед дверьми уездного военкома 39 коммунистов[1073]. Имеются и архивные письменные свидетельства ямбургских событий. В письме очевидца говорилось: «Какие ужасы творили белые, когда заняли Ямбург. Массу перевешали. Где был памятник Карлу Марксу, была устроена виселица. С коммунистами не стали разговаривать, за пустяки вешали. (Петроград, 26 августа 1919 г.)[1074]. Примером подобной практики было повешение жены ямбургского коммуниста Соболева, которую повесили беременной. А в деревне Сумск Ямбургского уезда был казнен престарелый крестьянин Долгов, за службу детей в Красной армии[1075]. Также в эти дни был расстрелян первый председатель Ямбургского ВРК Н. К. Жуков (1861–1919), попавший в плен под станцией Вруда и казненный в Волосово.

В октябре 1919 г. «красного генерала» А. П. Николаева перезахоронили с воинскими почестями на Никольском кладбище Александро-Невской лавры в Петрограде. Посмертно он был награжден орденом Красного Знамени.

13 мая 1919 г. карательный отряд генерала В. И. Волкова окружил село Мариинское Атбасарского уезда Акмолинской области, центр крестьянского антиколчаковского движения. После ожесточенного боя началась безудержная расправа над побежденными. Белогвардеец казак Няшин в упор из винтовки застрелил крестьян Лупача и Кононенко. Старика-бедняка Сотникова застрелили только за то, что он был должен кулаку Семену Бойко 25 рублей. Однако эти случаи есть только отдельные примеры массового террора. 14 мая генерал Волков доносил начальству, что мятежники в Мариинском уничтожены. «В посаде Мариановке (Атбасарский уезд) восстание окончательно ликвидировано, банды красных окружены, расстреляно более 1100 человек, поселок сожжен». «Число убитых и расстрелянных, – писал он, – от 1200 до 1500 человек, кроме потопленных в Ишиме. Мариинское продолжает гореть»[1076]. Скорее всего, генералом Волковым цифра была занижена. Об этом свидетельствуют, в частности, показания чиновника особых поручений IV класса колчаковского правительства В. И. Шкляева, посланного для разбирательства данных событий: «Бывший комиссар труда и около 50 его сотрудников по культурно-просветительной работе были задержаны контрразведкой при казачьем корпусе генерала Волкова в Петропавловске в здании народного дома, подвергнуты порке. Особенно много пострадало восставших и случайных жертв – стариков, женщин и детей в селе Мариинке, ввиду отданного генералом Волковым приказания большевиков расстреливать, имущество конфисковывать в казну, а дома их сжигать… Ворвавшиеся в Мариинку солдаты отряда капитана Ванягина сами определяли виновных, расстреливали их, бросали бомбы в дома, сжигали их, выбрасывали семьи расстрелянных на улицу и отбирали у них все. Сгорело тогда свыше 60 домов, погибло около 2 тыс. человек»[1077].

В делах Омского губревтрибунала также встречаются документы на участников расправ с рабочими, крестьянами, сочувствующими Советской власти и поднимавшими восстания, например: дело по обвинению участников подавления Мариинского восстания (с. Мариинское Атбасарского уезда), в котором было расстреляно около 4 тыс. человек. (ф. 239, оп. 1, д. 116). За завершение операции последовало награждение отличившихся лиц. Действие офицеров и солдат лично видели полковник Катанаев и генерал Волков, за что выразили большую благодарность отряду. Генерал Волков разрешил представить к боевым наградам: роту – к 20 георгиевским крестам и 20 медалям и команду – к 15 георгиевским крестам и 10 медалям[1078].

13 мая 1919 г. окончилось неудачей наступление 30-й красной стрелковой дивизии в общем направлении на Вавож. Преследуя ночью отступающие красные части, белые войска в Сюмси напали на расположившихся здесь красных артиллеристов. Захваченные в плен красноармейцы были построены в строй. Белые потребовали, чтобы мобилизованные вышли из строя. Вышли только двое. Остальных, как добровольцев, зарубили шашками[1079].

13 мая 1919 г. в Рахмановке после разгрома 2-м Партизанским конным казачьим полком войскового старшины В. Г. Горшкова 1-го пролетарского коммунистического полка Красной звезды расстреляны 12 коммунистов. Всего же в результате боя в плен попало около 600 человек, судьба которых противоречива. Еще 600 пропало без вести, о судьбе 500 человек неизвестно[1080].

13 мая 1919 г. в Темир-Хан-Шуре арестован подпольный дагестанский обком большевистской партии. После суда его члены будут 16 (по другим данным 18) августа расстреляны, в т. ч. его председатель У. Д. Буйнакский (1890–1919), О. М. Лещинский и др.[1081]

14 мая 1919 г. за отказ солдат 8-го полка погружаться в баржи для отправки вверх по Северной Двине было расстреляно 15 человек[1082].

15 мая 1919 г. атаманом С. Н. Булак-Балаховичем вновь взят Гдов. Согласно воспоминаниям, зафиксированным внуком участника событий, «белогвардейцы собрали на центральной площади жителей города (в числе коих был и он) и публично на виселице казнили советских большевистских руководителей, среди которых оказался и один китаец. Он работал в местном ЧК палачом – пытал и расстреливал обитателей подвалов здания ЧК. Работал честно, за паек, трудовой дисциплины не нарушал. То есть по китайским понятиям был он работником на редкость хорошим. Однако ситуации в стране вполне не понимал, по-русски почти не говорил, а потому все никак не мог взять в толк, за что же это его так сурово собираются наказать – виселицей. Пытаясь оправдаться, обращаясь к военным (тоже ведь русские, новые хозяева города, и черт их разберет, что им надо – работал бы столь же честно и на них, зачем казнить-то?!) он все лопотал с сильным акцентом: «Лаботала-лаботала… лаботала-лаботала…»

Публичная казнь через повешение, как ни странно, страха в народе не вызвала. Вывели несколько человек, в том числе одну чекистскую женщину, и повесили. Большее впечатление на моего деда и на остальных обитателей Гдова произвела экипировка солдат и командиров Булак-Балаховича: длинные шинели, портупеи, кобуры, оружие, – все это разительно отличало «беляков» от бойцов ЧОНа, в шинелях по колено, а то и вообще черти знает в чем. Этих последних, захваченных живыми в ходе налета и оказавшихся взаперти на гауптвахте, не вешали, а расстреляли на окраине города без публики, – эта сценка казни, в отличие от повешения, вызвала среди горожан ужас, смотреть на зрелище никто не захотел»[1083].

В середине мая 1919 г. из Мариуполя войсками Добровольческой армии были выбиты части Н. Махно, защищавшие город.

«Помню, один офицер из отряда Шкуро, из так называемой «волчьей сотни», отличавшийся чудовищной свирепостью, сообщая мне подробности победы над бандами Махно, захватившими, кажется, Мариуполь, даже поперхнулся, когда назвал цифру расстрелянных безоружных уже противников:

Он попробовал смягчить жестокость сообщения.

– Ну, да ведь они тоже не репу сеют, когда попадешься к ним… Но все-таки…

И добавил вполголоса, чтобы не заметили его колебаний:

– О четырех тысячах не пишите… Еще бог знает, что про нас говорить станут… И без того собак вешают за все!»[1084].

15–17 мая 1919 г. в городе Елизаветграде пройдет «григорьевский погром», в котором погибнет 1526 человек[1085]. Большинство из них были евреи, так, С. Гусев-Оренбургский определял количество их жертв в 1326 человек[1086]. Массовые репрессии происходили и в других захваченных григорьевцами городах и селах. В местечке Кодым (Херсонской губернии) после отхода григорьевцев обнаружено 86 трупов. В городе Черкасске советскими газетами фиксировались еще большие цифры – 3000 человек[1087]. Последняя цифра, очевидно, фиксировала сам масштаб жертв, а не их реальную цифру. Более точные данные привел в своем исследовании С. Гусев-Оренбургский, который писал, что в черкасском погроме 16–20 мая погибло 700 евреев[1088]. Погромы были в этот период и в других городах и местечках, затронутых григорьевским мятежом. В небольшой Семеновке григорьевцами было расстреляно 60 жителей[1089]. Впоследствии атаман Григорьев вступил в переговоры о совместных действиях с белым командованием[1090].

15 мая 1919 г. отряд атамана Уварова (бывший есаул Кубанского полка) взял Черкассы. В городе был истреблен коммунистический батальон и еще 30 коммунистов и советских работников[1091].

17 мая 1919 г. на железнодорожной станции Ямбург погиб железнодорожник, чекист Н. С. Микулин, выданный предателем-машинистом. За отказ повести состав с вагонами по направлению к Веймарну, чтобы сбить с рельсов бронепоезд красных, он был брошен в топку паровоза.

17 мая 1919 г. белогвардейцы-контрразведчики одной из частей Северного корпуса генерала А. П. Родзянко разделились на группы и быстро окружили несколько домов в деревни Новеси. По заранее приготовленным спискам были произведены аресты. Были схвачены член Опольевского РВК И. Е. Корольков и активисты продразверстки бедняк Е. Е. Юркин и его дочь Матрена Егоровна Иванова (Юркина). Дочь бросили в застенок, а Юркина и Королькова расстреляли.

17 мая 1919 г. в Ямбурге и окрестных деревнях началась «зачистка территории» белыми. В деревне Литизно был расстрелян старик Ипполит Иванов, потому что соседка назвала его коммунистом. Зверски был убит коммунист Яков Васильев из деревни Каложицы, которому нанесли 16 сквозных штыковых ран. На ямбургской площади, где впоследствии будет находиться памятник Славы, на деревьях были повешены председатель следственной комиссии Ямбурга Густав Христианович Лохе, активист нарвской партийной организации Вильбах, профсоюзный руководитель Бустрем, беспартийный служащий Перфильев и многие другие.

Самые массовые расстрелы проходили в сосновой роще на окраине Ямбурга. Помимо расстрелов белые в массовом порядке вешали захваченных в плен на соснах (делая на них зарубки). Раньше в Ленинграде в музее Великой Октябрьской социалистической революции хранился сук и часть ствола одной сосны из этой рощи. На этом суку видны следы от веревки, а на самом стволе сохранилось 15 зарубок (по количеству повешенных)[1092]. Безусловно, это было не единственное дерево, которое использовалось для казней. Еще большее количество было здесь расстреляно. Всего, как уже ранее отмечалось, согласно советской историографической традиции, в сосновой роще в 1919 г. было казнено 500 человек. Существуют и большие цифры. Согласно данным лидера петроградских большевиков Г. Е. Зиновьева, опубликованным в советской газете, в городе за два месяца было расстреляно 650 рабочих и крестьян[1093].

Трупы казненных, не закапывая, сбрасывали в ров. Общее количество казненных может вызвать сомнение, но следует принять во внимание тот факт, что в Ямбург отправляли взятых в плен красноармейцев (несколько тысяч человек). Затем следовала обычная процедура формирования новых «добровольческих частей», когда из состава пленных выводились в расход коммунисты и комсомольцы, а также сомнительные лица различных национальностей и наружности. Эта процедура называлась «отправить в штаб Урицкого». Количество выданных коммунистов разнилось от партий. В одной из них было выявлено 20 коммунистов. «Разоруженные батальоны были построены, и после выдачи солдатами полка всех коммунистов (их было около 20 человек) – тут же на месте батальоны были снова вооружены»[1094].

Могли быть и иные методы. Пенсионерка А. С. Емельянова, проживавшая в Кингисеппе по ул. Иванова, 25, в 1983 г. передала в Кингисеппский музей запись своих воспоминаний, где есть такой фрагмент: «Я с мамой и бабушкой проживала в 1919 г. у самого кладбища. В одну из ночей к нам прибежала крестница моей бабушки, поседевшая за несколько часов. Сначала говорить не могла, только дрожала. А потом сказала, что явилась с «того света». Мужа расстреляли, а она чудом спаслась, так как расстреливали согнанных в рощу через человека – «каждого нечетного».

Кроме военнопленных в Ямбурге казнили местных жителей, у которых ранее жили советские работники. Такой факт зафиксирован красным изданием: «Целые семьи вешались в этой роще за то, что у них помещались комиссар или коммунисты». В этой же заметке приводились данные о двух могилах погибших красных в 40 и 60 жертв (это при том, что жертвы часто просто сбрасывались в овраг). Общая численность погибших, согласно публикации, приближалась к 1500 человек[1095]. Последняя цифра, безусловно, является преувеличением по отношению к казням в Ямбурге, но применительно к общей численности казненных лиц во время наступления белых на соседних территориях современной Ленинградской области может быть принята во внимание.

Жертвами белого террора в Ямбурге были А. А. Вальтер, И. И. Васильев, Р. А. Васильев, Я. В. Гаврилов, И. Иванов, И. Е. Корольков и т. д. В книге «Разгром Юденича» военного историка Г. И. Караваева (1940) написано: «Каждую ночь перед рассветом в эту рощу приводили белогвардейцы приговоренных к расстрелу и повешению. Звуки выстрелов и крики расстреливаемых заставляли содрогаться живших поблизости горожан». Караваев приводил рассказы очевидцев трагедии, разыгравшейся в Ямбурге. Так, он включил в книгу рассказ проживавшего рядом с рощей ямбуржца Ойя: «В самом начале, когда белые пришли, они схватили около 50 красноармейцев. Их расстреляли на окраине рощи, и тела их долго валялись, так как хоронить их было запрещено. С этого и началось. Однажды утром рано стучат к нам. Открыл дверь, смотрю – белые. «Давай, – говорят, – табуретку». Я еще удивился: «Зачем?» – «Не разговаривай, а давай», – крикнул старший. Потом лишь я узнал, что это требовалось для казни. Осужденных привозили группами, под конвоем. Кто упирался, били прикладами. И женщин вешали. Сам видел, как привозили… Были и молодые, были и старые. Еще вот и в тире, что у ручья, расстреливали. К нашему дому иногда крики были слышны. Жена, так та без плача не могла выносить. Да и я совсем сна лишился».

Другое место казней было недалеко от вокзала. Раньше тут стоял семафор. Здесь на опушке леса тоже велись расстрелы. Казненных белогвардейцы небрежно закапывали. Ворвавшиеся в город красноармейцы обнаружили на этом месте торчащие из земли руки и ноги жертв белогвардейского террора» (материалы кингисеппского музея). Вешали красных и на кладбище.

В ночь с 17 на 18 мая 1919 г. в Уфимской тюрьме, после многочисленных пыток и побоев, убита Софья Авсеевна Кривая (1894–1919), одна из руководителей челябинского большевистского подполья. Властям ее выдали двоюродные братья.

18 мая 1919 г. в уфимской тюрьме расстреляны 32 челябинских подпольщика. Предварительно приговор был вынесен 12–15 мая военно-полевым судом, а затем утвержден без изменений генералом М. В. Ханжиным. Среди расстрелянных в этот день был З. И. Лобков (1898–1919), сотрудник Сибирского бюро ЦК РКП(б), направленный вместе с М. С. Ивановым в Челябинск для создания там руководящего подпольного центра, ускорения работы по подготовке антиколчаковского восстания. Был арестован через две недели в числе 66 подпольщиков.

Одновременно генерал Ханжин заменил смертный приговор 13 железнодорожникам бессрочными каторжными работами[1096]. Можно отметить еще один эпизод этих событий. Лобков попался на уловку контрразведки во время своего тюремного сидения и написал записку своей жене-подпольщице О. Д. Гержеван. В результате последовал арест его жены и еще четверых подпольщиков. Всех их в апреле военно-полевой суд приговорил к смертной казни, о чем сохранились архивные материалы. Затем для женщины было сделало исключение и ей смягчили наказание, приговорив ее к бессрочной каторге, остальные были расстреляны[1097]. Гержеван же не только спаслась от приговора, но еще немало прожила. Впоследствии вышла замуж за известного журналиста Л. С. Сосновского. Тот был в 1920-х гг. известным оппозиционером-троцкистом, впоследствии расстрелян. Гержеван расстреляли тоже. Уже при Сталине, а не при Колчаке.

В ночь на 19 мая 1919 г. представителями «Алаш-орды» был расстрелян один из руководителей казахских большевиков Амангельды Иманов (1873–1919), в прошлом руководитель крупнейшего казахского восстания 1916 г.[1098].

19 мая 1919 г. на конспиративной квартире в Омске арестован член подпольной большевистской организации Карл Миллер. В контрразведке он был подвергнут пыткам и позднее казнен. Сохранилось письмо К. Миллера из заключения: «Приветствую! Пока нахожусь среди живых. Состояние здоровья неважное. С субботы, т. е. 16 августа, нахожусь в контрразведке на Каинской ул. № 2. Неоднократный допрос сопровождался ужасными пытками до потери сознания; избивали шомполами, нагайками, кулаками, сапогами… Разница в том, что инквизируют сами офицеры-агенты, по всем методам новейшей карательной техники. Все это – причина моего расшатанного состояния здоровья… На днях, вероятно, меня предадут военно-полевому суду…»[1099].

20 мая 1919 г. генерал-лейтенантом С. Н. Розановым отдан приказ о наступлении на партизанскую Степно-Баджейскую волость. В результате последующей военной карательной операции все жилые и хозяйственные постройки 20 населенных пунктов волости были сожжены: только в волостном селе остались несожженными церковь, школа и почтовое отделение[1100]. В ходе наступления было много расстреляно партизан, еще большее количество попало в плен. Согласно показаниям генерала Сыромятникова в суде, Розанов вскоре предполагал реализовать план, который удалось вовремя не допустить. «Он предполагал увести пленных в Туруханский край и затем по совету других лиц симулировать катастрофу на дороге. Там находились (речные) пороги. Со стороны одного лица последовало предложение, что так их слишком большое количество, судить их слишком долго. И все равно они будут приговорены к смертной казни, то было бы более рациональным…»[1101].

21 мая 1919 г. в Архангельске опубликованы приказы генерала В. В. Марушевского об утверждении 9 приговоров Военно-окружного суда[1102].

В ночь с 22 на 23 мая 1919 г. партизанский отряд из Аджимушкая решился на вылазку с целью захватить в свои руки Керчь. Часть города была захвачена, но вскоре партизаны потерпели поражение. Многие погибли в ту же ночь в боях, укрывшихся вылавливали и убивали на месте в последующие дни. Описание этих событий оставил белый офицер С. Н. Шидловский: «К вечеру город был освобожден – все оставшиеся в живых каменоломщики разбежались, скрываясь по городу. Начались обыски, аресты и расстрелы, брали всех подозрительных, придерживаясь правила: лучше уничтожить десять невинных, чем выпустить одного виновного; заодно был утоплен издатель меньшевистской газеты «Волна» (меньшевик Людкевич. – И. Р.), все время писавший против добровольцев.

Три дня продолжалась эта история и одновременно взрывались последние выходы Аджимушкайской каменоломни. За это время в Керчи было уничтожено до 3000 человек, большей частью евреев. Англичане, бывшие в Керчи, целыми днями бегали со страшно довольными лицами по городу, снимая фотографическими аппаратами повешенных и расстрелянных. Можно с уверенностью сказать, что почти ни один из сидевших в каменоломнях не удрал»[1103].

В апреле-мае Керченские каменоломни стали западней для многих красных партизан. Так, еще в апреле 1919 г. белогвардейцы блокировали все входы Петровской каменоломни, первоначально выкуривая партизан с помощью горящей соломы и взрывая в галерее заряды динамита. В результате задымления, камнепадов и обвалов погибло много партизан, а также находившихся вместе с ними стариков, женщин и детей. Попытки прорыва из каменоломен пресекались пулеметным огнем. Позднее в каменоломни был запущен удушливый газ, который не дал эффекта из-за сквозняка. Тем не менее погибли годовалый ребенок и женщина. Когда в мае партизаны сдались, то данное им обещание не было выполнено, они были расстреляны в количестве не менее 80 человек[1104].

24 мая 1919 г. издан приказ начальника 2-й чехословацкой стрелковой дивизии и начальника охраны железнодорожного участка Новониколаевск – Ачинск полковника Крейчего от 11 мая 1919 г.: «Возложить охрану участка магистрали Новониколаевск – Ачинск на самих жителей… Жители указанных участков должны сами… организовать фактическую охрану железнодорожного полотна и построек и помнить, что это не предложение, а приказ, который должен быть выполнен в точности… Должностные лица волостного и сельского управления немедленно по получении сего приказа должны… прислать мне списки заложников, число которых определяется числом деревень и сел данной волости в полосе 20 верст к югу и северу от полотна… Если на каком-либо участке произойдет крушение вследствие разборки пути или злоумышленное нападение на служащих железной дороги и караулы, то вся ответственность падает на жителей данного участка… Если через трое суток после совершенного преступления не будут выяснены и выданы виновные, то в первый раз половина заложников через одного будет расстреляна, а дома жителей, ушедших к преступникам, невзирая на оставшиеся семьи, будут сжигаться… В случае повторного нападения на одном и том же участке число расстрелянных заложников будет увеличиваться в несколько раз, а подозрительные деревни сжигаться целиком»[1105].

25 мая 1919 г. в Белой Сибири введена в действие новая редакция ст. 129 «О сообществах инакомыслящих» «Уголовного уложения». Под инакомыслием понималось «возбуждение речами, прокламациями ко всякому социальному бунту; возбуждение чувств неповиновения и нарушения законности». Предусматривались самые высокие меры ответственности за такую пропаганду в годы войны, так как борьба с «инакомыслием», по словам законодателя, очень трудна[1106].

26 мая 1919 г. после судебного разбирательства по приговору военно-окружного суда белогвардейцами были расстреляны первый выборный командир ледокола «Святогор» (впоследствии знаменитый «Красин»), поручик по адмиралтейству дворянин Н. А. Дрейер, председатель судового комитета А. А. Терехин и пять матросов. Больного Дрейера доставили к месту казни на носилках и расстреливали привязанного к столбу[1107]. По иронии судьбы, двоюродным братом Н. А. Дрейера был капитан второго ранга Г. Е. Чаплин, организатор Архангельского белого переворота 1918 г., за противодействие которому и судили Дрейера. Ранее Чаплин входил в подпольную организацию в Петрограде профессора В. П. Ковалевского[1108]. На судебном процессе капитан Чаплин выступил в защиту брата, но не преуспел.

26 мая 1919 г. в бою близ ст. Преображенская у дер. Красные Горы был тяжело ранен особоуполномоченный 7-й армии на Лужском участке фронта Н. Г. Толмачев. Не желая попасть в плен, он застрелился. Впоследствии над его трупом издевались, о чем свидетельствовала штыковая рана в спину. Взятый же в плен белогвардейцами комиссар Хобесович был расстрелян[1109].

27 мая 1919 г. приказ адмирала А. В. Колчака по армии от 14 мая 1919 г.: «Лиц, добровольно служащих на стороне красных… во время ведения операций… в плен не брать и расстреливать на месте без суда; при поимке же их в дальнейшем будущем арестовывать и предавать военно-полевому суду»[1110]. Колчак в октябре 1919 г. во время поездки в Тобольск откровенно говорил по этому поводу Главноуправляющему делами Верховного правителя и Совета министров Г. К. Гинсу: «Гражданская война должна быть беспощадной. Я приказываю начальникам частей расстреливать всех пленных коммунистов. Или мы их перестреляем их, или они нас. Так было в Англии во времена войны Алой и Белой Розы, так неминуемо должно быть и у нас и во всякой гражданской войне»[1111]. Данное зафиксированное в мемуарах высказывание А. В. Колчака дополняет его приказ, в котором говорилось: «Гражданская война по необходимости должна быть беспощадной. Командирам я приказываю расстреливать всех захваченных коммунистов. Сейчас мы делаем ставку на штык»[1112].

27 мая 1919 г. началось большевистское восстание в Бендерах против румынских оккупационных войск. В подавлении восстания участвовали румынские войска и африканские части французской армии. Пленных либо убивали на месте, либо расстреливали у стен Бендерской крепости[1113].

После его подавления было расстреляно около 150 человек. Позднее состоялся судебный процесс над 108 бессарабскими коммунистами и сочувствовавшими им, 17 человек было казнено, остальные отправлены на каторгу[1114]. Еще 19 человек были заочно приговорены к смертной казни[1115].

28 мая 1919 г. эстонскими войсками взят Псков. Порядок в городе определял «атаман крестьянских и партизанских отрядов» С. Н. Булак-Балахович, прибывший в город 29 мая. Публичные казни в Пскове в первый месяц после его освобождения от большевиков проходили днем, в центре города, на трехгранных фонарях Сенной площади. Отвечал за казни сподвижник Булак-Балаховича барон Б. А. Энгельгарт. «Долгое время этой процедурой распоряжался сам Балахович, доходя в издевательстве над обреченной жертвой почти до садизма. Казнимого он заставлял самого себе делать петлю и самому вешаться, а когда человек начинал сильно мучиться в петле и болтать ногами, приказывал солдатам тянуть его за ноги вниз»[1116]. Любовь к публичным казням у Булак-Балаховича отмечали и другие деятели белого движения. Князь Л. Львов вспоминал: «Мы ехали по району, оккупированному год тому назад знаменитым Булак-Балаховичем. Народная память осталась о нем нехорошая. Грабежи и, главное, виселица навсегда, должно быть, погубили репутацию Балаховича среди крестьянского мира. За 40–50 верст от Пскова крестьяне с суровым неодобрением рассказывают о его казнях на псковских площадях и о его нечеловеческом пристрастии к повешениям»[1117]. Об этом же пристрастии к расправам Булак-Балаховича писал и бывший министр юстиции Северо-западного правительства Е. П. Кедрин: «Вешать и расстреливать людей – это занятие он считал не только своей специальностью, но и «отдыхом», и этому «отдыху», не скрывая своего удовольствия, он предавался обычно после обеда…»[1118].

Количество повешенных С. Н. Булак-Балаховичем в Пскове на Сенной площади сложно установимо. Первыми жертвами стали неэвакуировавшиеся работники советских органов. Так, были повешены в первые дни после занятия Пскова комиссар Псковской ЧК Вербицкий, машинистка ЧК М. Белобокова, заведующий опекунским подотделом при Собесе Псковского губисполкома В. К. Амосов. Впрочем, помимо советских работников жертвами стали в эти дни и простые жителя Пскова. Так, в первый же день был арестован гравер Поземский, на следующий день расстрелянный на реке Великой, после чего его труп был выброшен в реку. Позднее среди жертв были и советские работники (заведующий дровяным складом Валасевич) и «крестьяне-партизаны», вывезенные в Псков для публичной казни: П. Г. Воробьев, А. Елисеев, Я. Иванов (все жители деревни Дьяково), жители псковских уездов Н. Е. Минин, П. Н. Галахин, а также некий С. А. Богданов. Только данный минимальный перечень включает 11 человек[1119].

Коснулись репрессии балаховцев и псковских уездов, где можно говорить о массовых акциях возмездия и устрашения. С мая по август 1919 г. ими были сожжены (очевидно, полностью или частично. – И. Р.) сорок семь деревень, около 900 с лишним дворов в Логозовской и Палкинской волости. Руководителем упомянутых карательных акций был сын известного псковского купца, бывший прапорщик Сафьянщиков[1120].

29 мая 1919 г. в Хабаровске схвачен белогвардейцами, а затем заключен в Макавеевские застенки под Читой и убит семеновцами в августе 1919 г. Н. А. Гаврилов («Валентин»), один из руководителей установления советской власти в Сибири. В 1917 году он являлся членом Иркутского комитета РСДРП и исполкома Иркутского совета, избран от большевиков в Учредительное собрание. В 1918 г. член президиума Центросибири, член военно-революционного штаба Забайкальской области, член Сибирского совнаркома.

29 мая 1919 г. части генерала А. Г. Шкуро взяли Горловку на Донбассе. В поселке фиксировались казни раненых красноармейцев, расправы над советскими работниками. Только в первые дни было казнено 25 человек. Среди казненных был и изрубленный саблями Велищинский.

Первая половина мая 1919 г. В один из воскресных дней в плен к белым под Оренбургом попал повар 218-го полка 49-й оренбургской дивизии, рабочий местного кожевенного завода Корень. Ночью в походной кухне он вез ужин на передовую и заблудился. «Белые схватили его. Вылив пищу, они разрубили Кореня на куски, сложили в котел, залили водой, подожгли топку и лошадь направили к нашей передовой. Это дикое зверство возбудило в нас еще большую ненависть к белым. Мы упорнее стали защищать Оренбург»[1121].

Май 1919 г. Рядом с деревней Саратовка расстреляны два связных партизанского отряда (Красноярский край).

Весна 1919 г. В селе Ольхонка Ачинского уезда казнены 22 партизана.

Июнь 1919 г.

В начале июня 1919 г. ростовским военно-полевым судом к расстрелу приговорены 8 подпольщиков.

В начале июня 1919 г. в Таганроге была раскрыта подпольная организация большевиков. 6 человек военно-полевым судом приговорено к расстрелу, остальные к каторжным работам. Следует отметить, что местными властями применялись смертные приговоры и ранее. Так, незадолго до указанного события в Таганроге весной 1919 г. были повешены несколько подпольщиков. Среди них был и отец В. В. Шевченко (ему было тогда семь месяцев – родился 20 сентября 1918 г.), в будущем известный многолетний руководитель Луганской области.

В начале июня 1919 г. «Сводная сотня Партизанского отряда имени графа Татищева» штабс-ротмистра Лихвенцова участвовала в зачистке села Петровского, где с помощью священника Г.А. Русаневича было выявлено и расстреляно несколько большевиков[1122].

2 июня 1919 г. в Омске колчаковцами казнен венгерский интернационалист Карой Шандор Лигети (1890–1919), участник Первой мировой войны, в 1915 г. взятый в плен русскими войсками. В сентябре 1917 г. за участие в революционном движении выслан в Сибирь, где был членом исполкома Омского совета, редактором венгерской газеты «Форрадалом». В июне 1918 г. во время боев с чехословацким корпусом на Новониколаевском направлении был ранен, попал в плен, отправлен в Тобольск, в тюремную больницу залечивать раны, а уже потом возвращен в Омск и осужден к высшей мере наказания военно-полевым судом[1123].

4 июня 1919 г. в поселок Краматорский (сейчас город Краматорск) вошли деникинские войска. В первый же день над переходным железнодорожным мостом был повешен комиссар путей сообщения М. В. Павличев. Его тело неделю висело над мостом[1124].

7 июня 1919 г. генерал-лейтенантом Генштаба Н. М. Кисилевским подписан секретный перечень управлений и учреждений Добровольческой армии № 4 от 25 мая 1919 г. (по старому стилю). В перечне числились пять белых концентрационных лагерей: в Азове, Новороссийске, Ставрополе, в Медвеженском и Святокрестовском уездах Ставропольской губернии. В одних документах они именовались концлагерями, в других – «лагерями пленных красноармейцев».

Согласно разработанной на основании приказа по Всевеликому Войску Донскому от 28 января 1919 г. за № 228 инструкции, все военнопленные делились на три категории:

1) лица «интеллигентных профессий» и казаки, добровольно вступившие в ряды красных; комиссары, агитаторы, матросы, командиры частей; лица, совершившие уголовные преступления, и иногородцы (евреи, латыши и прочие);

2) шахтеры, рабочие, бывшие воинские чины, «забывшие присягу»;

3) насильственно мобилизованные и не проявившие активной деятельности.

Военнопленных первой категории предавали военно-полевому суду на месте; второй категории – отправляли в концлагерь; третья разделялась на две группы: изъявившие желание бороться с большевиками с оружием в руках, и остальные, для тыловой службы в станицах прифронтовой полосы или для принудительных работ под охраной.

Только через вышеупомянутый Азовский лагерь пройдут тысячи заключенных. Обнесенный забором, двумя рядами колючей проволоки, окопанный широкой канавой, он разместился на окраине города, в деревянных бараках 235-го запасного пехотного полка, пребывавшего здесь в 1916-м – начале 1918 года; около центральных ворот стоял пулемет. В нем погибло от различных причин более двадцати тысяч человек[1125].

9 июня 1919 г. красными войсками освобождена Уфа. Перед оставлением города в нем произошли многочисленные расстрелы. При этом советские газеты первоначально говорили о расстреле большинства из 2000 заключенных. Данная цифра, безусловно, является многократно преувеличенной, но фиксирует сам факт массовых, не единичных случаев расстрелов в городе в данный период[1126]. Характерно, что в той же газете позднее поместили заметку о похоронах жертв контрреволюции. В ней упоминалось, что в различных местах вырыто 49 трупов: 46 мужских, 2 женщин и одного ребенка со следами пыток[1127]. Очевидно, что последние цифры более близки к истине.

11 июня 1919 г. частями 3-й красной армии освобожден Воткинский завод. Из письма очевидца: «Все население поголовно бежало с белыми, побросали дома, скот, имущество и бежали куда глаза глядят. Белогвардейцы запугивали население, что красные режут всех и все, но вышло наоборот: они за 2-месячное пребывание выкололи в Воткинске 2000 женщин и детей, даже женщин закапывали за то, что они жены красноармейцев. Разве они не изверги-душегубы. А большинство казанского населения желает испытать такого же счастья. Так вот как красиво поступают цивилизованные круги. Теперь жители возвращаются с другими убеждениями и уважением к советской власти, потому что она гуманна даже со своими врагами». (Вятская губерния, Воткинск, 25 июля 1919 г.)[1128]. Подобное мнение о белых скрывалось местным населением, иначе им грозил расстрел. «63-летний рабочий из Сатки Т. И. Мамыкин жестоко поплатился за откровенное выражение своего отношения к отступавшим «белым»: «…в июне 1919 г. он был забран белыми в проводчики и по возвращении трижды должен был, по требованию отступавших белых отрядов, не доезжая домой, снова отвозить белых; видя, что так он никогда не вернется, – Мамыкин в конце концов завел лошадь в кусты, а сам пошел домой горами. Вскоре в этот район вступили красные, и Т. Мамыкин отправился за своей лошадью; неожиданно он наткнулся на отряд отступавших белых с нашитыми красными бантами; на их вопрос: «Ты, товарищ, не видел ли здесь белых разведчиков», – он, думая, что имеет дело с красными, искренне ответил: «Их теперь далеко к черту прогнали». «А ты куда пошел?» «Да вот от них, чертей, спрятал лошадь, теперь за ней иду». Тогда белые старика отпороли нагайками и казнили»[1129].

12 июня 1919 г. противники советской власти захватили здание ЧК в поселке Лебяжье в Петроградской губернии. Несколько человек из арестованных было отправлено на форт Красная Горка. Сергея Разумова, приняв за председателя местной уездной ЧК Розанова, расстреляли на месте[1130]. Ночью мятеж распространился на сам форт. Было арестовано более 370 человек, из них не менее 275 коммунисты. Позднее большинство из них было расстреляно[1131]. Среди казненных был председатель Кронштадтского совета М. М. Мартынов, Позднее обнаружили его труп с 16 колотыми ранами и разбитым черепом[1132]. Согласно архивным изысканиям д.и.н. А. В. Смолина, 15 июня большинство арестованных были переданы мятежниками в распоряжение Ингерманландского полка Северного корпуса генерала А. П. Родзянко, стоявшего в захваченном в то время поселке Лебяжье, и вскоре были расстреляны в количестве 357 человек[1133]. Отдельно можно отметить расстрел жен комсостава в Ковашах, где были уничтожены отправленные туда из Красной горки Ландская, Федорова[1134].

Следует также отметить, что в период восстания с форта Красная горка велся артиллерийский обстрел Кронштадта. Согласно военному донесению в телеграмме от 14 июня, в результате «в Морском госпитале 6 убитых, 6 раненых и 1 контуженный. В городской больнице 6 раненых – все жители города, из моряков пострадавших нет»[1135].

В ночь с 12 на 13 июня 1919 г. в овраге казнены 10 вязовских железнодорожников и 4 отказавшихся вступить в ряды белой армии. Позднее, вскоре после состоявшегося разгрома местного партизанского отряда, 19 июня был показательно повешен партизанский связной М. А. Варганов с табличкой: «Так будет со всеми большевиками». На этом репрессии не прекратились, и в том же июне на Семеновском мосту были казнены юрюзанские и вязовские красноармейцы и партизаны (4 человек)[1136].

13 июня 1919 г. погибли от рук американских интервентов А. В. Корж, командир разведчиков местного партизанского отряда, и П. Е. Лемза (село Савицкое Приморского края).

14 июня 1919 г. в отместку за двух убитых фельдшеров 1-го Томского гусарского полка в Красноярске были расстреляны красные заложники Григорий Пекарж (председатель Енисейской Губчека), Людвиг Зеле, Александр Блешко и др. Всего 8 человек[1137].

15 июня 1919 г. при продвижении в центр Тасеевской республики во время боя у деревни Таловская с белой стороны штабс-капитаном Парфеновым были применены химические снаряды[1138]. На другом направлении, после боя у Троицкого завода было расстреляно 28 попавших в плен красных командиров[1139].

16 июня 1919 г. отрядами белого генерала А. Г. Шкуро взят Екатеринослав. В городе незамедлительно начались расстрелы. Из 20 служащих гостиницы «Астория» было расстреляно 6 человек, в т. ч. ранее изнасилованная горничная. В оврагах вблизи других гостиниц лежали ничем неприкрытые 200 трупов. В балке у Александровской больницы около 2000 трупов. За 3–4 дня в городе, по сообщениям советских газет, было расстреляно около 3000 человек[1140]. Массовые расстрелы произошли на станции «Сватово» – 50 человек. Расстрелы проходили также в колонии для душевнобольных. В городе собаки ели человеческое мясо[1141]. Среди повешенных после пыток были комиссар здравоохранения Гурсин, комиссар Эпштейн, комполка Трупов, следователь армейского особого отдела Гульков[1142].

Данные о трех тысячах рабочих, расстрелянных в городе деникинцами, озвучивал в своих выступлениях и Н. И. Бухарин[1143]. Эта цифра в 3000 человек повторялась и в более поздних сообщениях советских газет, при этом конкретизировалось, что в районе штаба 30 человек были зарыты до головы в землю[1144]. Данные советских газет и деятелей эпохи Гражданской войны дополняют воспоминания с противоположной стороны, например, признание самого генерала А. Г. Шкуро. Последний, в частности, признавал массовые казни евреев, хотя всегда подчеркивал, что боролся с этим явлением. «Обыкновенно, пленив красную часть, казаки командовали: «Гей, жиды, вперед, вперед!» и тут же рубили выходящих. Прослышавшие об этом евреи-красноармейцы предусмотрительно надевали на себя кресты, сходя, таким образом, за христиан, но после того как по акценту некоторые были опознаны впоследствии, казаки перестали верить крестам и проводили своеобразный телесный осмотр пленных, причем истребляли всех обрезанных при крещении[1145]».

Характерны и воспоминания участника белого дела З. Ю. Арбатова, проживавшего во времена деникинщины в Екатеринославе:

«…Контрразведка развивала свою деятельность до безграничного, дикого произвола; тюрьмы были переполнены арестованными, а осевшие в городе казаки продолжали грабеж… Государственная же стража часто выезжала в ближайшие села, вылавливала дезертиров и не являвшихся на объявленную добровольцами мобилизацию. Как-то вернулся из уезда начальник уезда полковник Степанов и, рассказывая журналистам о своей работе в уезде, отрывисто бросил: «Шестерых повесил…» Результаты быстро и катастрофически дали себя почувствовать. Негодование крестьян росло с неописуемой быстротой…

…В городе контрразведка ввела кошмарную систему «выведения в расход» тех лиц, которые почему-либо ей не нравились, но против которых совершенно не было никакого обвинительного материала. Эти люди исчезали и, когда их трупы попадали к родственникам или иным близким лицам, контрразведка, за которой числился убитый, давала стереотипный ответ: «Убит при попытке к бегству»…

Жаловаться было некому. Губернатор Щетинин вместе с начальником уезда Степановым, забрав из города всю Государственную стражу, поехал на охоту за живыми людьми в леса Павлоградского уезда… губернатор со стражей сгонял на опушку леса сотни крестьян, бежавших от мобилизации, и косил их пулеметным огнем»[1146]. Нелестную характеристику Щетинину дал и генерал Шкуро, который работал, по его словам, «на разрушение русского дела»[1147]. Газета «В ружье» сообщала: «Казаки ворвались в Екатеринослав в субботу 28 июня. Кровь стынет в жилах от ужаса, когда я начинаю вспоминать, что видел во время переправы через мост. Мост был в буквальном смысле залит кровью. Своих убитых казаки убирали, а трупы красноармейцев валялись неубранными. Проходя по мосту, казаки подборами поднимали оставшихся наших раненых и сбрасывали их в Днепр, говоря: «Свои не позаботились, так мы вас устроим…». Вместе с нами вели одного пленного командира-коммуниста и молодого еврея-красноармейца. Оба были страшно избиты. На середине моста казаки вспомнили о них, остановились, о чем-то поговорили между собой и затем сбросили в воду…»[1148].

В Екатеринославе, помимо массы расстрелов и грабежей, выделяется следующий случай: бедная семья, у которой в рядах армии сын-коммунист, подвергается деникинцами ограблению, избиению, а затем ужасному наказанию. Членам семьи отрубают руки и ноги, в том числе даже у грудного ребенка. Эта беспомощная семья, члены которой не могли без посторонней помощи передвинуться и даже поесть, впоследствии была принята на социальное обеспечение Республики[1149].

17 июня 1919 г. колчаковские войска под общим командованием генерала С. Н. Розанова заняли село Тасеево, центр одноименной партизанской республики, куда входило 11 северных волостей Сибири Канского уезда с общим населением 85 тыс. человек (существовала с декабря 1918 г.). В селе была учинена расправа над оставшимися жителями. Колчаковцы за сочувствие большевикам сгоняли жителей села в церковь[1150]. Все заточенные впоследствии были расстреляны. Уже в первый день было расстреляно в Тасеево и соседнем Троицком, куда первоначально отошли партизаны, 106 человек мужчин и почти столько же женщин и детей. Таким образом, казнено было более 200 человек. Белые также сожгли около 200 домов.

По рассказам очевидцев и фотографиям, найденным у колчаковцев, которые до сих пор хранятся в Тасеевском краеведческом музее, приговоренных ставили на краю реки Усолки и стреляли в затылок. Тяжелая винтовочная пуля превращала лицо в сплошное месиво, и узнать казненных их родственникам было возможно только по одежде. Экзекуции проходили на глазах детей. Морской летчик, Герой Советского Союза Филипп Александрович Усачев (1908–1976) рассказывал работникам тассеевского музея, что у него до последнего смертного часа будет стоять в глазах картина гибели отца и матери. Александра Павловича расстреляли, а Екатерину Сергеевну каратели повесили на воротах собственного дома. Перед смертью несчастная женщина сумела разжать петлю и крикнуть сыну Филиппу и дочери Марии: «Живите, учитесь и помните»[1151].

Вскоре после подавления восстания вышел Указ Верховного правителя России А. В. Колчака от 21 июня 1919 г. «О конфискации земельных наделов причастных к большевизму крестьян сел Тасеево и ст. Баджея Енисейской губернии»[1152].

23 июня 1919 г. деникинскими войсками занят Белгород. Первыми жертвами нового режима стали начальник милиции В. А. Саенко, учительница из Томаровки В. Д. Сидоренко, железнодорожник Ковригин, адвокат М. В. Фукс, старик из мещан, отец двоих коммунистов Иосиф Шоломович Паломов-Мальский, И. И. Феофанова и многие другие. Среди расстрелянных был начальник обороны красных, бывший унтер-офицер императорской армии, согласно белым мемуарам, причастный к расстрелам заложников[1153].

Об управлении новым режимом Белгородом и его особенностях оставил яркие воспоминания генерал Е. И. Доставалов: «Пропуская массу других таких же потерявших человеческий облик начальников, выдвинутых на верхи Добровольческой армии, не могу не указать на безусловно ненормального человека, дегенерата и садиста генерала Шпаковского, явившегося к нам с рекомендацией Лукомского и занимавшего высокий пост начальника тыла Добровольческого корпуса. Он был вершителем судеб населения обширного тыла Добровольческого корпуса. Шпаковский приехал в штаб корпуса в Белгороде и должен был возглавлять административную власть там, где еще не сконструировалась власть губернаторская. Бледный, с массой бриллиантов на пальцах, с расширенными зрачками больных глаз, он производил неприятное впечатление. Первый разговор его с Кутеповым произошел при мне. Шпаковский начал прямо: «Чтобы был порядок, надо вешать. Вы, Ваше Превосходительство, как смотрите на это? Вешать или не вешать?». Кутепов, который всегда был на стороне вешающего, а не вешаемого, ответил: «Конечно, вешать». И после короткого разговора бесправное население было передано в полную власть зверя. Шпаковский привез свою контрразведку, которая деятельно принялась за работу. В этот период все были словно помешанные. Огромные и сложные функции тыла, дающего жизнь и силу армии, требовали от тыловых администраторов исключительных способностей. Считалось, что всеми этими качествами обладает тот, кто вешает. Шпаковский буквально не мог спокойно заснуть, если в течение дня он никого не повесит. Скоро среди населения начались вопли, это заставило его еще более усилить террор. Приговоренных к смертной казни Шпаковский водил лично на место казни, и зимой их водили в одном белье и босиком. Однажды посланный в управление начальника тыла за справкой мой адъютант прибежал взволнованный и доложил мне, что приказания исполнить не мог, так как, придя в управление, он застал такую картину – передаю дальше словами его рапорта: «Еще при входе я услышал какие-то стоны и крики, несшиеся из комнаты адъютантов Шпаковского. Войдя в нее, я увидел компанию офицеров, совершенно пьяных, в числе которых были адъютанты и контрразведчики Шпаковского. Они сидели за столом, уставленным бутылками. Перед ними стоял голый человек, один из смертников, предназначенных в ближайшую ночь к расстрелу. Все лицо, голова и грудь его были в крови, и кровь стекала по телу. Руки были связаны на спине. Пьяные офицеры царапали тело смертника вилками и столовыми ножами, тушили зажженные папиросы о его тело и забавлялись его криками. Зрелище было так отвратительно, что я не мог исполнить Вашего приказания и ушел. Но справку получить все равно нельзя, так как они все пьяны». Мой доклад Кутепову об этом результатов не имел, и Шпаковский остался на своем месте»[1154].

23 июня 1919 г. зеленым отрядом захвачено село Шапкино Борисоглебского уезда. В селе были захвачены члены волостного совета, милиционеры, просто «сочувствующие» советской власти – всего 23 человека. Они были вывезены в соседнее село Губари и уничтожены там на берегу реки Хопер[1155].

24 июня 1919 г. генерал-губернатор Енисейской губернии и особоуполномоченный по охране государственного порядка и общественного спокойствия в Енисейской губернии. С. Н. Розанов (выпускник Академии Генерального штаба, одно время служил красным, затем перебежал к белым) издал приказ, гласивший: «Совместными действиями русских, чехословацких и итальянских войск большевистские банды врагов возрождения России разбиты, а главные очаги восстания – Степно-Баджей и Тасеево – взяты. Главари восстания и организаторы нападений на поезда расстреляны». Вскоре генералом С. Н. Розановым был подписан приказ с благодарностью начальникам, офицерам, стрелкам и казакам за «отлично выполненную боевую работу» при подавлении антиправительственных выступлений летом 1919 г. в Енисейской губернии[1156].

В результате в Енисейской губернии по приказу генерала С. Н. Розанова было расстреляно около 10 тысяч человек, 14 тысяч человек выпороли плетьми, сожжено и разграблено было 12 тысяч крестьянских хозяйств. За два дня – 31 июля и 1 августа 1919 г. – в г. Камне расстреляно свыше 300 человек, еще раньше – 48 человек в арестном доме того же города. Репрессии проводились генералом Розановым со ссылкой на директивы, полученные ранее от адмирала А. В. Колчака.

24 июня 1919 г. в Архангельске опубликованы приказы генерала В. В. Марушевского об утверждении судебных приговоров: отдаче в арестантские исправительные отделения на 2,5 года прапорщика Лебедева за неисполнение приказов командования; солдата Архангелогородского полка Батаргина – на 4 года каторги за самовольную отлучку; гражданина П. Мальцева – к расстрелу (заменен 15 годами каторжных работ) за организацию строительства оборонительных укреплений против союзников на Мудьюге (и за службу в Красной армии); солдата Архангелогородского полка А. Лупачева – к 4 годам каторги за самовольное оставление части[1157].

25 июня 1919 г. белые войска захватили Харьков. Ожесточенное сопротивление вступающей в город дроздовской дивизии оказал на центральных улицах города красный броневик «Товарищ Артем» (командир Е. Станкевич). Броневик был забросан гранатами, после чего его экипаж, состоявший из 4-х матросов, попытался скрыться, но был пойман дроздовцами и зарублен шашками на Николаевской площади у стены Харьковской городской думы (сейчас – городского совета). О расстреле экипажа, якобы состоявшего сплошь из чекистов, в своих воспоминаниях рассказал и Туркул[1158]. Рядом с ними, на той же Московской улице, были убиты два красноармейца.

Известный в будущем правый историк, житель Харькова тех лет, С. Г. Пушкарев описал один из эпизодов «первого террора» белых: «12 июня 1919 года (это по старому стилю, то есть 25 июня по новому. – И.Р.) я привычно шагнул на мост и увидел необычную картину. По одной стороне моста у перил стояла сплошная вереница людей, наклонившихся над перилами моста, все они смотрели куда-то вниз. Подойдя к перилам и втиснувшись в толпу, увидел внизу множество окровавленных трупов в исподнем белье. Многие узнали в них членов железнодорожной «чрезвычайки», не успевших уйти и захваченных белыми прямо в здании вокзала. Зрелище было тягостным и омрачило радость освобождения от гнета ленинской опричнины. Помню, что один пожилой мужик, по виду рабочий, громко и сердито возмущался: «Што же это такое?! Вчера красные расстреливали, а нынче белые тоже расстреливают. Да когда же эта бойня кончится?!»[1159] Количество расстрелянных на Южном вокзале, о которых вспоминал С. Г. Пушкарев, было более 50 человек. Массовые расстрелы происходили и в других местах города и в его окрестностях. Первые три дня расправа над коммунистами производилась без всякого суда и следствия. Так, под Синельниковой были расстреляны пригнанные из Екатеринослава 30 матросов и 8 коммунистов[1160].

Всего за первые три дня нахождения белых в городе было повешено и расстреляно около 200 человек. Также в городе были разрыты могилы известных большевиков Руднева, Шевелева, Скороходова и их останки выброшены[1161].

Особо отличился при «освобождении» Харькова А. В. Туркул. Об этом вспоминал, в частности, генерал Достовалов: «Однажды генерал Витковский в Харькове докладывал Кутепову, что он сделал замечание генералу Туркулу, который после хорошего обеда вместе с приближенными офицерами уж слишком поусердствовал над только что взятой партией пленных. Так и сказал – «поусердствовал». Усердием называлась излишняя трата патронов для стрельбы в цель по пленным красноармейцам. Генерал Егоров (бывший после меня начальником штаба 1-го корпуса) рассказывал мне в Салониках, что ему известен факт, когда генерал Туркул приказал повесить одного пойманного комиссара за ногу к потолку. Комиссар висел так очень долго, потом его убили. Подвешивание как вид наказания вообще было у нас очень распространено. Полковник Падчин рассказывал мне, что однажды, когда он был у генерала Туркула, последнему доложили, что пойман комиссар. Туркул приказал его ввести. Мягким голосом, очень любезно Туркул пригласил комиссара сесть, предложил ему чаю с вареньем и велел позвать свою собаку. «Я почувствовал, – говорил Падчин, – что сейчас произойдет что-то скверное, и вышел. Действительно, через некоторое время из комнаты послышались отчаянные вопли, а затем вывели всего окровавленного комиссара и расстреляли. Оказывается, Туркул затравил его своей собакой, которая была приучена бросаться на людей при слове «комиссар». Собака эта впоследствии была убита случайным осколком бомбы с красного аэроплана»[1162].

Позднее, 6 июля 1919 г. в Харькове была произведена казнь 15 членов союза металлистов и текстильщиков (по данным газеты «Беднота» – 25 человек) и двух рабочих мастерских. Первые расстреляны, вторые повешены. Также публично были повешены видные деятели профсоюзного движения, правые меньшевики Грофман (по данным «Бедноты» – Гроссман) и Бабин. После того как 300 мобилизованных в деникинскую армию рабочих Харьковского паровозостроительного завода перешли к красным, остальные в количестве 500 человек были истреблены пулеметным огнем[1163].

Четырежды в городе проводились акции по уничтожению местного большевистского подполья. В городе были повешены рабочие завода ВЭК, участники большевистского подполья П. А. Авотин, Я. М. Аболин, зверски замучены руководители подполья П. Ф. Слинько, М. И. Черный, О. М. Макаров и многие другие. Особенно крупным был октябрьский провал подполья. Военно-полевой суд над 22 приговоренными к расстрелу подпольщиками состоялся 28 октября. Среди приговоренных к расстрелу были М. И. Черный, В. Н. Лапин и другие. К расстрелу также приговорены и отдельные лица. Всего в конце октября 1919 г. в Григоровском бору было расстреляно 26 смертников. Комсомольца Ивана Минайленко, запевшего «Интернационал», заживо закопали в яме, остальных расстреляли.

В Славянске (Харьковской губернии), согласно сообщению советской газеты, деникинцы повесили артиста-старика Гарина за постановку пьесы «Восставшие»[1164].

Характерно, что мотивы мести при реализации репрессий в Харькове порою обращались и к противникам советской власти, виновной в прежних упущениях. Так, 29 июля 1919 г. в Харькове был расстрелян полковник К. И. Рябцев, бывший командующий войсками Московского военного округа осенью 1917 г. и возглавлявший контрреволюционные силы во время Октябрьского вооруженного восстания в Москве. Ему припомнили более раннее выступление против генерала Л. Г. Корнилова в августе 1917 г.[1165]

Харьков был отбит советскими войсками 12 декабря 1919 г. Созданной комиссией по обследованию зверств Добровольческой армии в Харькове было заказано 1500 гробов для похорон жертв харьковского белого террора[1166]. Данные советской газеты подтверждаются современными исследованиями. Согласно архивным материалам, найденным в местном городском архиве известным петербургским историком д.и.н. С. Полтораком, за период оккупации Харькова белогвардейцами в городе было убито 1285 человек[1167]. Существует и другая, достаточно близкая, цифра жертв белого террора, которая основывается на данных Бадилы Гагиева, специально занимавшегося этим вопросом после освобождения Харькова – 1028 человек[1168].

Эти данные подтверждаются и воспоминаниями председателя комиссии по обследованию зверств Добровольческой армии в Харькове. Несмотря на неблагоприятные условия погоды, были вскрыты места захоронений расстрелянных лиц в Григорьевском бору. «Картина, представившаяся нашим глазам, когда были раскопаны могилы, – вид обезображенных трупов, привязанных друг к другу толстыми веревками, – превзошла все наши мрачные предчувствия. Почти все трупы были раздеты до нижнего белья, без обуви. В результате подробного освидетельствования экспертно-медицинская подкомиссия констатировала мученическую смерть сотен людей, приводила в своем протоколе описания многих чудовищных способов уничтожения людей, применявшихся деникинцами. Здесь происходила настоящая сеча. Исступленные в своем бешенстве, палачи стреляли, рубили, кололи, били прикладами, топтали сапогами, добивали безоружных, притом связанных друг с другом людей. Без слез и глубокой сердечной боли нельзя было смотреть на обнаруженные трупы наших подпольщиков. Среди них были: Петр Слинько, двадцати четырех лет, член ЦК КП(б)У. На теле многочисленные следы от ударов тупым орудием и три огнестрельных раны… Михаил Черный, член ЦК КП(б)У, руководитель харьковской подпольной организации. Руки связаны веревкой. Многочисленные кровоподтеки, происшедшие от ударов тупым орудием. Огнестрельное ранение с деформацией лица и черепа. Иван Минайленко, семнадцати лет, активный работник подпольного Красного Креста, один из руководителей подпольного комсомола. Смерть последовала от паралича сердца после удара в область сердца. И еще многие и многие. Далеко не всех удалось опознать, настолько изуродованы и обезображены были их лица…»[1169].

Помимо расстрелов характерным явлением для харьковской контрразведки было избиение заключенных, применение пыток. Г. Михайлович свидетельствовал о порядках контрразведки, которая размещалась в «Палас-отеле»: «…При контрразведке я просидел 12 дней, в течение которых пищи как мне, так и остальным арестованным совершенно не давали; при мне увели двух арестованных, почерневших и в беспамятном состоянии от голода. Каждый день были слышны крики избиваемых при допросах, которые производились большей частью, как я заметил, по вечерам, а то и совсем ночью, причем избиваемых запирали в отдельные комнаты. Помещение, которое занимали арестованные, состояло из четырех маленьких комнат; арестованных содержалось до 150 человек; теснота и грязь были ужасные; спали на полу вповалку женщины и мужчины… Много арестованных выпускалось за взятки, о чем в контрразведке говорили не стесняясь; с меня лично следователь просил 15 тысяч… У арестованных отбирали деньги и драгоценные вещи, на них пьянствовали офицеры контрразведки…»[1170]. Схожие воспоминания оставила бывшая подпольщица Е. Кринская: «Около 10 часов утра стали вызывать на допрос к главному заплечных дел мастеру Собинову в страшную, как оказалось после, 64-ю комнату. Первой позвали Мусю Телешевскую. Когда она вошла, на нее с нагайкой и кулаками, обдавая площадной бранью, набросились казак и Собинов. Били за то, что коммунистка, и требовали выдачи товарищей. Позвали меня. Когда я вошла, увидела Мусю, то почувствовала, что силы меня оставляют, так был ужасен ее вид: все лицо в кровоподтеках от нагайки и кулаков офицера… Мандрацкую (работницу подпольного Красного Креста. – И. Р.), пороли в течение суток три раза. Когда теряла сознание, ее отпаивали водой, отводили в камеру, а через некоторое время опять принимались бить, думая таким образом выпытать показания о работавших в подполье товарищах…»[1171].

Виновность Г. Михайловича, взятого в плен при попытке перейти фронт, была достаточно очевидна, как и упомянутых Кринской и Мандрацкой, но подобное отношение было к любым лицам, только заподозренным в принадлежности к большевикам или сочувствии к советской власти. Характерны в этом случае воспоминания жителя города, арестованного только по подозрению (не участвовал в подполье):

«– Ну что, подумал? – начал допрос штаб-ротмистр.

– Мне не о чем думать. Я ничего не знаю.

– Врешь, знаешь! – вдруг приходя в ярость, крикнул штаб-ротмистр. – Капитан, начинайте!

Капитан с шомполом в руке подошел ко мне, дав подножку, бросил меня на пол и начал бить. После 20 ударов капитан остановился передохнуть и в это время начал мне описывать последующие пытки, если я не сознаюсь.

– Это, – говорил он, – я тебя только погладил; погоди еще, если этого мало, будем бить по нервным узлам. Это уже немногие выносят, а будешь еще упрямиться, запустим штук пять холодных клизм. Это еще меньше выносят. Если и тогда не поможет, сделаем из тебя шомполом мясо, посыплем солью и оставим на пару часов размышлять. Это еще никто не вынес, не сознавшись.

После этого допроса я вернулся в камеру разбитый более от рассказа палача, что меня ожидает, чем от перенесенных ударов…»[1172].

Помимо контрразведки наведением «порядка» занимался и размещавшийся в гостинице «Харьков» политический сыск. Согласно воспоминаниям сидевшего там заключенного, порядки мало чем отличались. «Я подвергся трем пыткам в контрразведке на Рыбной улице в гостинице «Харьков».

16 ноября меня вывели в помещение, где офицеры подвергли меня допросу и после приказали раздеться и стали избивать шомполами и плетьми. Вечером, в семь часов, здесь же, после нового допроса меня подвергли пыткам. Сначала накинули мне на шею веревку с петлей и, потянув кверху, так что я должен был стоять в вытянутом положении, начали избивать руками и рукоятками револьверов; били преимущественно по бокам и лицУ. Через несколько минут я потерял сознание и повис на веревке. Когда меня привели в чувство, опять подвергли допросу и после третьего допроса опять подвесили веревкой за челюсти и подтянули кверху, так что я вновь оказался в вытянутом положении и с вытянутой шеей, и меня начали избивать по горлу и по бокам, я опять потерял сознание. Когда меня привели в чувство, то подвергли новому допросу и, поставив к стенке, сказали, что сейчас расстреляют… После этого меня поставили на колени перед портретом Деникина и заставили петь «Боже, царя храни», во время пения избивали плетьми по плечам и бокам»[1173].

Схожие порядки с «Палас-отелем» и гостиницей «Харьков» царили в здании каторжной тюрьмы.

Об этом свидетельствует находившийся в тюрьме Илья Морозов: «…На поверке политических заставляли петь молитву… На каждую законную просьбу отвечали бранью и криком. За малейшее нарушение каторжного устава сажали в темный сырой карцер на хлеб и воду.

Карцеры помещались в нижнем этаже, в полуподвале, размером не более двух аршин на два. Небольшая голая кровать на железных прутьях, параша. Вот вся обстановка камеры. Небольшое окно, плотно закрывающееся чугунной ставней, дверь тоже чугунная, насекомых – клопов и вшей – там были миллионы, холод страшный, а теплой одежды брать не разрешалось. Просидеть 72 часа в этой адской яме было не шутка.

После вечерней поверки наступала длинная мучительная осенняя ночь. Спать размещались рано, кто как мог. Вдоль низких стен были приделаны железные рамы, обтянутые грязными мешками, – это были кровати. Ни подушек, ни одеял не полагалось. Но не все счастливцы могли спать на таких кроватях, камеры были переполнены, и большинство размещалось прямо на голом полу, вповалку. Спали и на столах, под кроватями и вокруг вонючей параши. Ночью было холодно и сыро, наступили морозы, в окнах не было стекол, был отчаянный сквозняк. Топить и не думали… Многие, раздетые, тряслись как в лихорадке. Здоровых было мало. Появились болезни – бронхит, лихорадка, головные боли, наконец, и тиф…».

В тюрьме происходил и так называемый военно-полевой суд. Сюда приезжали офицеры контрразведки и в конторе вершили свои дела.

«При допросах, – свидетельствует тот же И. Морозов, – давались откровенные намеки на взятку. За десять – двадцать – сто тысяч, смотря по делу, можно было получить свободу. Взяточничество с арестованных достигло громадных размеров. Это была свободная торговля человеческими душами.

А душ этих было немало. В одной только каторжной тюрьме около двух тысяч, затем губернская тюрьма, сыскное отделение, многочисленные участки и арестные дома – все было переполнено, битком набито разного рода людьми. Но не все, конечно, имели возможность дать выкуп за себя, большинство не имело ни копейки, голодало на черном хлебе и терпеливо ждало решения своей участи. А решения эти были просты и ясны.

По выражению одного старого сыщика, «сто плетей за шкуру и на вешалку – вот наш суд». Этот страшный суд решал свои дела по ночам, в глухом застенке, в составе двух-трех полупьяных офицеров. Приговор составлялся заранее, в коротких словах: «Расстрелять!», «Повесить!». Подсудимого вводили только для того, чтобы объявить ему эти страшные слова. Часто решения выносились заочно и объявлялись подсудимому перед стволом винтовки или под петлей веревки».

Однако широко применялся белогвардейцами и старый метод, простой и безотказный, избавлявший даже от такой пустой формальности, как военно-полевой суд, – убить «при попытке к бегству».

Побывал в этой страшной тюрьме и председатель организационной комиссии по созыву международного съезда инвалидов Первой мировой войны А. П. Дорофеев. Он рассказал нашей комиссии, как инсценировались такие «попытки к бегству»: «Нас было девять человек. Вывели из тюрьмы. Двое, будучи больными тифом, не могли идти и опирались на других товарищей. Только что завели за угол тюрьмы по Семинарской улице, конвой, идущий впереди и по сторонам, зашел сзади нас и построился развернутым фронтом. Нас же построили в два ряда по четыре человека, а я, девятый, был на правом фланге. Скомандовав нам: шагом марш, в то же время сами зарядили винтовки, и после пяти-шести шагов в упор, на расстоянии четырех-пяти шагов, в спину раздался первый залп, от которого упало шесть человек; вторично зарядили винтовки. Трое, оставшиеся в живых, бросились бежать, пользуясь темнотой, но, помню, один еще упал. Мы двое продолжали бежать по Семинарской улице… Закоченевший, я направился в домики, и вот в одном меня приняли, где я и скрывался до прихода Советской власти.

В газете же от 18 ноября 1919 г. появилась заметка, что при попытке к бегству расстреляны семь уголовных бандитов, двое из них бежали. Заявляю, что в нашей группе не было ни одного уголовного, все девять – политические»[1174].

Репрессии также проходили и в Харьковской губернии. Так, только в Ахтырке Харьковской губернии деникинцы расстреляли 280 человек, в Глухове – 73 человека[1175]. Характерно, что расстрелы преследовали, как показывают архивные данные, не только антибольшевистские, антиеврейские цели, но и более практические цели наживы. Много о подобных еврейских и нееврейских расстрелах выложено документов на сайте журнала «Скепсис»[1176].

27 июня 1919 г. в вестибюле гостиницы «Палас» в Ростове-на-Дону был убит офицерами Добровольческой армии Председатель Кубанской краевой Рады Н. С. Рябовол[1177]. Организатором убийства был дроздовец Д. Б. Бологовский[1178]. Заказчиком же убийства был член Кубанской Рады П. В. Карташев[1179].

В ночь с 29 на 30 июня 1919 г. произошло восстание заключенных Усть-Каменогорской тюрьмы. Восставшим удалось захватить здание тюрьмы и после этого предпринять попытку прорыва. После подавления восстания только в тюрьме было обнаружено 116 трупов арестантов. Убитые без похорон были закопаны в ямы на берегу Иртыша.

30 июня 1919 г. белые войска заняли Царицын. В городе прошли массовые расстрелы. На центральной площади Царицына и прилегающей к ней улице Гоголя были установлены виселицы. Повешенные с дощечками на груди с фамилиями висели здесь по несколько дней. Одним из них был председатель садковского сельсовета А. Д. Лепилкин[1180]. Другим местом массовых казней (расстрелов) пленных красноармейцев, наряду с рабочими Бекетовских лесозаводов, будет Капустная балка. В 1920 г. останки погибших здесь жертв будут перенесены в Бекетовку в братскую могилу. Новый памятник в виде дугообразной стелы по проекту архитектора Д. В. Ершовой будет открыт 6 ноября 1975 г. На стеле накладными буквами выложен текст: «Здесь в 1919 году 1500 героических защитников Красного Царицына были зверски расстреляны белогвардейцами». Даже учитывая возможную завышенность цифры, указанной на советском памятнике, общая численность расстрелянных в результате взятия Царицына (включая и первые расправы, и последующие расстрелы) превышала, на наш взгляд, несколько сотен человек.

Июнь 1919 г. В Новониколаевске раскрыта подпольная большевистская организация в польской дивизии. «Из участвующих были расстреляны поляки Драйцек, Жарич Ян, Пражмовский, Давидович, Пещинский, Кучинский, 3 русских: Юрлов, Павлов и Жлобинцев»[1181]. Расстрелы пробольшевистских солдат в наибольшей степени затронули Литовский батальон польской дивизии. Согласно воспоминаниям В. Дыбоского и расчетам В. Найдучса, всего в Новониколаевске в период пребывания в городе на сухарном заводе у заводской стены было расстреляно более 20 солдат[1182].

30 июня 1919 г. уполномоченный по охранению государственного порядка и общественного спокойствия в Енисейской губернии генерал-майор С. Н. Розанов постановил прекратить дело об убийстве членами дружины Абаканской волости Минусинского уезда шестерых заподозренных в большевизме крестьян. Они были убиты без суда, что вызвало возмущение односельчан погибших, а местные власти даже возбудили уголовное дело. Генерал нашел, что дружинники действовали «в пределах, предоставленных им законом». Об этом же С. Н. Розанов уведомил начальника Минусинского военного района. Его он в свою очередь просил уведомить о своем решении судебного следователя 5-го участка Красноярского окружного суда, который начал вести расследование[1183].

30 июня 1919 г. в Златоусте расстрелян И. В. Теплоухов, руководитель местного подполья и первый редактор нелегальной газеты «Красное Знамя». Вместе с ним расстреляны Виктор Гепп, один из руководителей комсомольского подполья, И. В. Позолотин, Роберт Стефани, А. Маслов, Г. А. Белоусов, М. П. Ягупов, А. Ляговец, Я. Лексдынь, А. Жуков и другие большевики.

Июнь 1919 г. Заняв оставленные красными отрядами Апано-Ключи Енисейского края, белые войска устроили кровавую расправу над местным населением. Десятки мужчин и женщин были выпороты, а в числе расстрелянных оказались братья Иван и Алексей Колпаковы.

Июнь 1919 г. В п. Стрелка (Енисейский район) колчаковским карательным отрядом замучены 11 партизан.

Июнь 1919 г. Деникинскими войсками взят Беловодск, после чего начались аресты советских работников и активистов. Деникинцы расстреляли участников восстания, крестьян Лимаревки В. С. Грешного, И. П. Степаненко, М. Т. Жукова, а также секретаря районной ЧК А. П. Назаренко.

Июль 1919 г.

1 июля 1919 г. Балашов в первый раз был захвачен казаками. «Еврейское население города Балашова состояло приблизительно из 300 семейств на общее число населения в 35–40 тыс. жителей, так что евреев приходилось разыскивать, и казаки, входя в город, первым долгом осведомлялись: «Где проживают евреи?» Уличные мальчишки им это указывали, и началась зверская расправа. Погром произошел не без ведома и согласия командного состава. На это указывают следующие факты: 1) Во время погрома был расклеен по городу приказ за подписью генерала Абрагамова, в котором армия призывалась к борьбе с «жидовскими комиссарами» и коммунистами. Фраза «жидовские комиссары» повторялась очень часто на разные лады. 2) Когда привезли первую партию арестованных, ротный командир распорядился: «Евреи – вперед», вышло несколько еврейских семейств – мужчины, женщины, старики и дети. Командир обратился к ним со следующими словами: «Ваши братья евреи пролили на Дону кровь наших братьев, теперь вы за них поплатитесь. Вперед, к мосту». Это было местом пытки и казни. Младший командный состав лично участвовал в погроме. Среди банд громил и убийц были также урядники. Число убитых точно не установлено. Насчитывают приблизительно 50 жертв. Многим удалось спасти жизнь выкупом, а других спасло вмешательство христианского населения. Спасшиеся вернулись избитыми, окровавленными и раздетыми почти донага или в одном нижнем белье. Арестованы и увезены казаками свыше 80 человек, участь которых не известна. Ограблены все еврейские квартиры, почти без исключения. Казаки ходили группами по улицам разыскивать еврейские квартиры. Одна группа, бывало, входит [возможно – выходит], а другая вслед за ней заходит. Первая забирает деньги и все более ценное, а следующие уже довольствовались остатками, снимая даже занавески. Все, что они не могли забрать, раздавалось тут же толпе или уничтожалось. Попадавшихся под руку евреев били жестоко и беспощадно. Изнасиловали женщин, не щадя беременных и подростков»[1184].

1 июля 1919 г. красными войсками освобождена от колчаковских войск Пермь (была захвачена 25 декабря 1918 г.). Согласно сохранившейся в московском архиве РЦХИДНИ июльской телеграмме члена РВС Восточного фронта Н. И. Муралова А. И. Рыкову из освобожденной Перми, белые успели перед оставлением города сжечь и потопить свыше 50 пароходов с продовольствием и нефтью. На баржах сожгли около 1000 пленных красноармейцев, перед уходом выпустили из тюрем всех уголовников, около 2000 политзаключенных попытались переправить в свой тыл, но конвой их отпустил[1185]. В результате в Москве массовый террор в Перми виделся не просто свидетельством террора противника, а проявлением «людоедской сущности» белого движения[1186].

1 июля 1919 г. в Архангельске опубликован ряд приговоров Особого военного суда: 1) солдату артдивизиона И. Беганцеву – к расстрелу «за участие в покушении на предание неприятелю г. Архангельска и находящихся в нем воинских частей и за шпионство»; 2) красноармейцам 1-го Архангельского партизанского отряда – С. Соболеву, А. Завьялову, И. Кузнецову, Ю. Маразасу, А. Нелюбовичу, М. Базанову, П. Макунину, С. Тулину – к расстрелу; Г. Ермолину и И. Якушкину – по 15 лет каторги за участие в партизанском движении; 3) патриотам-подпольщикам С. Закемовскому, Д. Анисимову, А. Матисон, К. Блезниной, К. Теснанову, Ф. Антину, Я. Розенбергу и Д. Прокошеву – к расстрелу; И. Шпаковскому и М. Леденеву – по 15 лет каторги; А. Индриксону и А. Яковлевой – по 12 лет каторжных работ; А. Матисон смертная казнь заменена бессрочной каторгой; всем по этому делу – «за способствование неприятелю в его враждебных действиях путем агитации в пользу Советской власти и подготовление вооруженного выступления для предания неприятелю г. Архангельска и находящихся в нем войск»; 4) солдатам: А. Шиловскому – к расстрелу, Л. Костовецкому – к 12 годам каторги за покушение на военнослужащих союзных войск[1187].

1 июля 1919 г. генерал-лейтенант Е. К. Миллер утвердил штат и «Временное положение о полевом военном контроле», задачей которого являлось обнаружение, предупреждение и пресечение деятельности агентов и содействующих им лиц в пределах Северной области. С целью охвата всей территории области создавались полевые и тыловые отделения военного контроля[1188].

В ночь с 1 на 2 июля 1919 г. партизаны, напав на караул Ижевской дивизии вблизи от Кусинского завода, ранили двух ее солдат. Командир ижевской дивизии генерал-майор В. М. Молчанов издал приказ: «При нападении на караулы и порчи ж.д. производить круговые аресты всего мужского населения в возрасте от 17 лет. При задержке в выдаче злоумышленников расстреливать всех без пощады как сообщников укрывателей… Немедленно открыть огонь из всех орудий и уничтожить барачную часть селения как возмездие за нападение в ночь на 2 июля на караул неизвестных лиц, скрывшихся в барачной части». В соответствии с приказом рабочая часть поселка (барачная) была уничтожена огнем артиллерии вместе с находившимися там людьми[1189].

2 июля 1919 г. конвой под командованием прапорщика-латыша И. В. Римкуса (начальник контрразведки отряда Бордзиловского) во время эвакуации партии политзаключенных из г. Чердынь и Соликамска сбросил их живыми в ствол заброшенной шахты Артемьевского рудника вблизи заводского поселка Кизела. Согласно воспоминаниям поручика А. М. Смирнова: «В Усолье мы узнали, что Римкус около 100 заключенных (неизвестно каких) в районе Кизеловского завода сбросил в шахту и завалил колесами на осях от вагонов»[1190].

3 июля 1919 г. сборным японско-американским отрядом временно занято партизанское село Казанка в Приморье. Согласно партизанской сводке: «Была сожжена школа, в которой погибло все школьное и учительское имущество. Кроме того, сожжено 4 крестьянских дома и у разных крестьян 3 сарая и 2 амбара. Взято у жителей 9 лошадей, 2 коровы, телеги, хомуты и пр. Была сожжена потребительская лавка. У крестьян забирали деньги, кур, гусей и т. д. Расстрелян слепой старик, избиты прикладами его сын 18 л[ет] и дочь 16 л[ет]. Расстреляны: 1 кореец и 3 китайца, 2 китайца ранены. Над убитыми издевались»[1191].

4 июля 1919 г. на станции Каштан (ст. Каштан Большекозульского сельсовета Боготольского района Красноярской области) расстрелян 13-летний связной партизанского отряда, брат командира отряда Ивана Буркова, Аполлинарий Бурков.

4 июля 1919 г. красная конная группа Н. Д. Томина прорвала фронт в направлении Шадринск-Курган. В этих городах началась срочная эвакуация завода, политзаключенных и т. д. «В эшелоне смертников эвакуировали заключенных из Курганской тюрьмы. Каратели и контрразведка хватали выявленных большевиков, их семьи и сочувствующих им. Так был схвачен большевик Терехов, завезен до первых кустов, где еще живым был найден с обрезанными ушами, носом и языком»[1192].

4 июля 1919 г. в Хабаровск приехал атаман А. И. Дутов. Он посетил городскую Думу, произнес там речь. Конвой же Дутова, по приглашению атамана Калмыкова, принял участие в расстрелах советских работников в хабаровской тюрьме[1193].

5 июля 1919 г. издан приказ начальника гарнизона Барнаула, согласно которому были запрещены все митинги, собрания и сборища численностью более пяти человек. В противном случае собравшиеся «рассеивались» при помощи вооруженной силы[1194]. При этом данный жесткий подход демонстрировали и другие документы новой власти в городе. Так, например, резолюция коменданта Барнаула на прошении местных швейников о разрешении провести общее собрание членов профсоюза помимо запрета содержала следующую угрозу: «В случае устройства собрания расстрелять каждого десятого»[1195].

6 июля 1919 г. в Чите семеновцами расстрелян руководитель подпольного Восточного бюро Сибирского областного комитета РКП (б) Александр Петрович Вагжанов (1877–1919). Он был депутатом 2-й Государственной думы от рабочих Тверской губернии, членом Учредительного собрания от Тверской губернии. С апреля 1918 г. в Чите являлся председателем ЧК, комиссаром труда, продовольствия и снабжения Забайкалья, затем – на подпольной работе во Владивостоке и Верхнеудинске[1196].

В ночь на 7 июля 1919 г. восстала рота Дайеровская батальона Славяно-британского легиона, сформированного по инициативе главкома войск интервентов генерала Э. У. Айронсайда из пленных красноармейцев. Восставшие перебили офицеров и большей частью перешли к большевикам. 11 пойманных участников выступления были показательным образом расстреляны перед строем полка[1197].

Вскоре после этих событий вспыхнуло восстание в 5-м полку в с. Чекуево. «5-й полк, – писал генерал В. В. Марушевский, – перестал существовать». Часть восставших перешла на советскую сторону, остальных при помощи англичан обезоружили, четверых расстреляли.

10 июля 1919 г. деникинские войска захватили Александровск (сейчас город Запорожье). Известный современный российский историк Г. Ипполитов, со ссылкой на данные ЦК КП(б) Украины, пишет, что в городе «летом 1919 года было бессудно расстреляно 680 человек за якобы принадлежность к большевизму»[1198].

11–12 июля 1919 г. взбунтовались солдаты 46-го Сибирского полка в Томске. Колчаковскими властями было арестовано 112 человек, 70 человек приговорено к расстрелу.

14 июля 1919 г. с третьей попытки, после нескольких месяцев сопротивления, атаманом Б. В. Анненковым захвачено село Черкасское – центр крестьянского сопротивления в Семиречье. Захватив Черкасское, анненковцы уничтожили в нем 2 тысячи человек, в селе Колпаковка – более 700 человек, в поселке Подгорном – 200 человек. Деревня Антоновка была стерта с лица земли. В селении Кара-Булак Уч-Аральской волости были уничтожены все мужчины[1199]. 28 октября 1919 г. приказом Верховного Правителя России адмирала А. В. Колчака атаман Анненков за боевые отличия и исключительную храбрость при взятии большевицкого укрепленного района – т. н. Черкасской обороны – награжден орденом Св. Георгия 4-й степени и произведен в генерал-майоры[1200]. Вскоре он будет назначен командующим Отдельной Семиреченской армией.

14 июля 1919 г. колчаковским карательным отрядом расстреляны шесть железнодорожных рабочих со станции Теплые ключи, участники железнодорожного Канско-Иланского восстания. На месте расстрела в Канске впоследствии установлен памятник регионального значения.

Накануне падения белого Екатеринбурга 14 июля 1919 г. в городе местные власти расстреляли в тюремном дворе, связав им предварительно руки проволокой, 36 узников. Около полутора тысяч арестантов было вывезено, часть из них была уничтожена за городской заставой на Сибирском тракте. Отбирали, кому жить, а кому умереть, очень просто: нет креста на шее – «в расход»[1201].

В ночь с 15 на 16 июля 1919 г. деникинские войска вошли в Полтаву. С одной стороны в город ворвались терские казаки, с другой гвардейские части: дроздовская дивизия. «Интересный эпизод был уже во взятой белыми Полтаве. У одного склада, когда наши части уже были верст за 20 от города, а может быть и больше, в 4 часа дня 16 июля заметили стоящего на посту с винтовкой часового-китайца. Как это могло получиться, что никто до того не обратил на него внимания и его не снял с поста, просто непонятно. Китаец преспокойно продолжал стоять на посту у склада, не обращая ни на кого внимания. Принимая во внимание, что этого чудака, наверно, поставили задолго до взятия белыми Полтавы в ночь на 16 июля, выходит, что он простоял на посту без смены около суток. Очевидно, на него бой и уход красных из города не произвели должного впечатления, а посему он и оставался на своем посту. Возможно, что он стоял бы еще и дальше, если бы не появился перед складом один казак, пожелавший проникнуть в склад. Остановленный часовым-китайцем, удивленный неожиданным препятствием казак спросил:

– А ты что здесь стоишь?

Не пропуская казака в склад, китаец преспокойно ответил:

– Совет меня поставил, и только совет может меня снять, – и в то же самое время винтовку направил на казака.

Казак выхватил револьвер и убил китайца-часового»[1202].

Свои впечатления о поведении деникинских войск в Полтаве оставил Короленко. Согласно его данным, грабеж в городе продолжался три дня. «В первые дни произошли бессудные расстрелы. На Познанской гребле долго лежал труп Ямпольского, учителя гимназии. С ним кто-то, очевидно, свел свои счеты. На кладбище расстреляли полтавского жителя Левина…»[1203].

По данным советского издания, за время почти четырехмесячного контроля белых над городом через полтавскую тюрьму пройдет до 5 тысяч человек, 40 человек будет расстреляно. В уездах были тысячи расстрелянных[1204]. Количество расстрелянных в уездах действительно было велико, особенно учитывая еврейские погромы, численность же расстрелянных непосредственно в Полтаве можно считать близкой к указанной выше цифре, в городе за этот период будет расстреляно не менее 28 евреев, включая вышеуказанного меньшевика М. А. Ямпольского и Левина[1205].

15 июля 1919 г. белыми войсками захвачен Камышин. За взятие города генерал В. Л. Покровский произведен командующим ВСЮР генералом А. И. Деникиным в генерал-лейтенанты. В городе появились многочисленные виселицы. Всего было повешено более 20 человек. Среди них – комбриги Крузе, Князьков, начальник связи 5-й стрелковой дивизии Артемьев и командир полка Клементовский. Три офицера царской армии (Князьков, Клементовский, Артемьев), служившие военными специалистами у красных, были повешены, несмотря на добровольную сдачу белым. При этом Князьков ранее даже успел подать прошение о помиловании. Также была повешена учительница Торгашева. Напротив виселицы в Народном доме шел бал, где танцевала княгиня Урусова[1206].

Виселицы все время появлялись в занятых генералом Покровским населенных пунктах. Там, где стоял его штаб, всегда было много повешенных. Сподвижник генерала Покровского генерал А. Г. Шкуро вспоминал в связи с этим про любимые афоризмы последнего: «Вид повешенного оживляет ландшафт» и «Вид на виселицу улучшает аппетит»[1207].

Камышинские события нашли отражение в письме очевидца, сохранившемся в центральных российских архивах. В письме современника событий отмечалось: «У нас занял Деникин Камышин. Приезжают из отпуска, говорят, жизнь некрасива. Татары, черкесы, корейцы, вся эта банда здорово обижает крестьян. Все расстраивает». (Астраханская губерния, Плесецкое, 17 августа 1919 г.)[1208]

15 июля 1919 г. атаман Зеленый захватил Переяславль. Помимо торжественного объявления об окончательной отмене Переяславской Рады 1654 г. войска атамана заодно расстреляли в городе 75 местных коммунистов и советских работников во главе с руководителем уездкома Ивановым[1209].

17 июля 1919 г. в Томске военно-полевой суд приговорил 7 большевиков к расстрелу, 6 – к каторжным работам, дела двух передал в окружной суд, еще двое были освобождены[1210].

19 июля 1919 г. на станции Верхотурье белыми расстрелян партизан Игнатий Андрианович Мехоношин.

20 июля 1919 г. произошло восстание в 5-м Северном стрелковом полку на Онежском белом фронте.

21 июля 1919 г. На станции Ясиновская (Украина) белыми арестованы 50 железнодорожников. Они были расстреляны, как и находившиеся здесь же в 4 вагонах арестанты. Всего на станции было расстреляно несколько сот человек[1211].

21 июля 1919 г. После того как 21 июля в Нерчинске 40 казаков 4-го Забайкальского полка поддержали восстание большевистского подполья, а затем отступили к партизанам, атаман Г. М. Семенов издал приказ № 630, согласно которому при взятии в плен казаков, ранее перешедших к партизанам, расстреливать без суда, вместо них призвать их братьев или отцов, а казакам объявить, что при их бегстве к красным будет расстрелян старший член семьи.

21 июля 1919 г. в Барнауле были задержаны рабочие Алтайских железнодорожных мастерских. Арестованных подвергли истязаниям, один из них – Р.Е. Прошутин был зверски убит. В местной газете «Алтайская мысль» было опубликовано открытое письмо управляющему Алтайской губернией с протестом против произвола и зверских истязаний. Под письмом стояли подписи 183 железнодорожников. Губернскими властями было проведено расследование, которое подтвердило факты. Однако виновные были оправданы, практика избиений арестованных продолжалась[1212].

22 июля 1919 г. произошло подавление польскими частями мятежа русского гарнизона на железнодорожной станции Обозерская (Архангельский край)[1213]. В этот же день были расстреляны четыре солдата 6-го Северного полка[1214].

26 июля 1919 г. на Савкиной гриве города Каинска были расстреляны 14 наиболее активных участников июньского восстания, заключенных местной тюрьмы. Среди расстрелянных были М. С. Здвинский – ранее председатель Каинского Совдепа, П. М. Артемьев – комиссар продовольствия Каинского Совета, Т. М. Копейкин – ответственный за революционно-пропагандистскую работу в уезде, комиссар охраны в Совдепе, члены Совдепа С. С. Богусланов, А. Л. Пушкарев, а также А. К. Бейлин, В. С. Берман, Н. И. Баранов, В. Е. Макаров, С. А. Михлин, Н. В. Суходолов, М. И. Фурман, Л. И. Фурман, И. М. Шиманович[1215].

29 июля 1919 г. партизанский отряд И. В. Громова захватил Камень-на-Оби и 18 часов удерживал его, взяв богатые трофеи. После вытеснения партизан из города колчаковские власти при поддержке польских частей убили 400 человек[1216].

30 июля 1919 г. при помощи артиллерии и подразделений чехословацкого корпуса подавлено антиколчаковское восстание войск Красноярского гарнизона. В ходе восстания 29–30 июля восставшие потеряли 34 человека, а белогвардейцы – 18 офицеров и 25 солдат. Несмотря на относительно невысокие потери при подавлении, белые расстреливали сначала каждого третьего, затем каждого десятого пленного.

Общее количество погибших среди захваченных в плен сложно поддается учету. Согласно современным данным, всего было убито более 700 человек, в т. ч. около 40 венгров, присоединившихся к восставшим[1217].

Известны более точные данные по расстрелам, которые провели чехи. 30 июля 1919 г. они расстреляли по приговору военно-полевого суда около 40 мадьяр. Непосредственно в арестах венгров участвовал 2-й батальон 12-го чехословацкого полка. На запрос датского консула в Иркутске, отвечавшего за военнопленных в городе, представитель чехословацкого правительства заявил, что они арестованы по результатам обыска и расстреляны следственной комиссией, снабженной «правами скорого военно-полевого суда»[1218].

Еще восемь иностранных участников восстания, в том числе венгров, были расстреляны местными военными властями. Это прапорщики Людвиг Колман, Дэже Форгач, Артур Фукес, Молнар Лайош, рядовые Янош Пап, Павел Георг, Альбин Крашовский, Адольф Гашпар[1219]. Если переносить эти данные (возможно неполные) на общие потери, то реальнее представляется цифра в 250–300 человек, расстрелянных в целом после подавления восстания.

После подавления восстания генералу Розанову была послана телеграмма Верховного правителя России адмирала А. В. Колчака: «Благодарю вас, всех начальников, офицеров, стрелков и казаков за отлично выполненную работу».

30 июля 1919 г. командующий Вооруженными силами на Юге России генерал А. И. Деникин подписал постановление Особого совещания при главнокомандующем ВСЮР о деятельности судебно-следственных комиссий. На основании этого документа советские работники приговаривались к конфискации имущества и смертной казни, а сочувствовавшие им – к различным срокам каторжных работ[1220].

Конец июля 1919 г. Омск. Из дневника генерала Мориса Жанена «2 августа. Сегодня утром, на квартире Нокса, Родзянко высказал мне соображения не менее жесткие, чем мои. Здесь, сказал он, нет джентльменов. Он с негодованием рассказывает историю батальона, отправленного на днях из Томска на фронт для подкрепления. В Омске солдаты отказались добровольно идти на фронт, требуя припасов, так как долгое время находились без пищи. На глазах возмущенного Гемпширского полка солдаты были разоружены и над ними учинена расправа. Днем в приказе генерала Матковского было изложено все происшедшее и в заключение сказано: «Расстреляно двадцать. Бог еще с нами! Ура…».

Июль 1919 г. У села Ташла Оренбуржья произошло ожесточенное сражение. Было много убитых и раненых с обеих сторон. Взятых в плен красноармейцев казаки зарубили шашками недалеко от Ташлы. В общей братской могиле впоследствии было похоронено 75 красноармейцев, в том числе 12 захваченных в плен красноармейцев из 25-й чапаевской дивизии. Жители села похоронили их в братской могиле, поставили деревянный памятник, который заменили на металлический обелиск в 1956 г.[1221]

В июле 1919 г. белыми войсками предполагалось занятие Симбирска, в связи с чем был подготовлен список из 53 советских работников, подлежащих уничтожению в случае занятия города. Захватить город не удалось, но в Бугульме из арестованных 54 человек расстреляно было более половины[1222].

Июль 1919 г. В Усть-Каменогорске расстреляны 26 подпольщиков с. Караш (сейчас с. Подгорное Самарского района). Также в июле 1919 г. во время восстания в Усть-Каменногорской крепости был произведен расстрел 112 человек[1223].

Июль 1919 г. В селе Кормовом (Архангельский фронт) расстреляны все коммунисты и уничтожено 40 крестьян[1224].

Август 1919 г.

1 августа 1919 г. В село Зимино на Алтае прибыл карательный отряд Абрамова для поимки дезертиров.

1 августа 1919 г. на Кронштадт совершен авианалет двух белофинских (возможно британских) самолетов. Результатом налета «оказалось несколько убитых женщин, детей и мужчин. Хищникам удалось сбросить несколько бомб. В один из садов, где происходил митинг матросов, попала бомба. Беззащитные мирные граждане, спокойно отдыхавшие после работ, пали жертвами белогвардейских бандитов. В другом месте, куда попала бомба, были убиты 2 матроса»[1225]. Согласно советскому историку А. Пухову, в результате этого налета от разрыва двух бомб было убито 11 человек и ранено 12[1226].

5 августа 1919 г. репрессии карательной экспедиции в селах Куяганской волости (Горный Алтай). В селе Куягане карателями отряда поручика Старова было подвергнуто порке плетьми и шомполами 89 крестьян. В том числе старики: С. П. Медведев – 75 лет, П. Д. Кочкин – 65 лет, Ф. Порозов – 60 лет и один инвалид с парализованными рукой и ногой – Сергей Пилюгин, 20 лет.

На воротах волостной управы был повешен Н. Н. Мокрушин, член подпольной группы и волостного штаба, организатор партизанского движения. Запороты 55-летний крестьянин К. Ф. Киселев, Л. Е. Косарев (35 лет), заколот штыком крестьянин-бедняк Н. Русин, при попытке спрятаться в огородах застрелен Е. Я. Ванеев (15 лет).

В середине августа 1919 г. в с. Куягане карателями уже отряда поручика Серебренникова было подвергнуто порке шомполами 64 крестьянина. Во время порки исполосованные тела крестьян посыпали солью, привезенной с маслозавода, и снова пороли. Много крестьян осталось на площади, не могли уползти домой. Отрядом будет зарублен партизан А. Кондратьев (Алеша-Огонек, 25 лет), запороты плетьми и шомполами на базарной площади крестьянин Л. И. Бобров (50 лет), М. А. Скобелев (45 лет). Последний, в отличие от Боброва, выжил, но сошел с ума и вскоре умер.

Подобные репрессии происходили и в других селах и городах области в августе-ноябре 1919 г.[1227]

Особенно на Алтае в этот период «отметился» отряд подполковника Д. В. Сатунина. «В августе каратели Сатунина учинили кровавую расправу над партизанами Маймы, расстреляли 9 жителей Улалы, в деревне Черга повесили 12 крестьян. Во время одной из карательных экспедиций Сатунин заставил нескольких сельских интеллигентов (врачей, учителей), заподозренных им в большевизме, закопать самих себя в землю. В той же волости были повешены все, кто когда-либо служил на флоте матросами, так как Сатунин считал: если человек – матрос, хотя бы и бывший, значит, непременно – большевик»[1228].

Начальник Алтайского губернского управления государственной охраны сообщал 16 августа 1919 г. управляющему губернией: «В рабочих массах продолжает крепнуть уверенность в скором приходе Советской власти, а расстрел чинами Барнаульского контрразведывательного пункта 7 человек, взятых из местной тюрьмы, вызвал среди мастеровых и рабочих железной дороги лишь большую ненависть к агентам правительства»[1229].

8 августа 1919 г. освобождена красными войсками 51-й дивизии В. К. Блюхера Тюмень. Перед уходом из города Тюмень была отдана колчаковским войскам буквально на растерзание, лишившись в один день всех запасов муки, мыла, одежды, обуви и даже спичек. По неполным официальным данным колчаковского правительства, только по р. Туре белые отправили на восток 3213,5 т груза, т. е. по 60 кг «дани» в расчете на каждого жителя города[1230]. В городе были выпущены уголовники, ранее сидевшие в тюрьме. Арестованные политические (в районе Тюмени их насчитывалось около 10 000 человек) «эвакуировались на Восток».

Часть пленных (около 1000 человек) белые перевели в село Абатское. Когда к селу приблизились красные войска, то началось уничтожение пленных. Согласно архивным воспоминаниям А. Н. Будницкого, «Колчак, чувствуя, что военнопленных не угнать, в селе Абатском устроил над таковыми зверское избиение, заставив самих военнопленных выкопать яму, и начал штыками колоть. Когда наша бригада захватила Абатское, то ужасу не было слов. В этой яме сотни красных копошились, как в муравейнике, кто был мертв, кто полуживой, и стону не было конца. Большинство были настолько изуродованы, что на человека не похожи. Увидев такое зверство, бригада настолько взволновалась, что командование не в силах было нас удержать, и мы беспощадно погнали Колчака, уничтожая все, что нам мешало в пути. Так нажим продолжался до Тобольска…»[1231].

Другая часть тюремных заключенных была отправлена на Восток «баржами смерти», в трюмы которых, по словам очевидцев, заталкивали «по нескольку тысяч человек, среди которых [было] много заразных больных». Один из узников такой баржи рассказывал: «Двое суток нам не давали хлеба. Конвоиры всячески издевались. И каждый день – расстрелы, расстрелы, расстрелы… Из тысячи трехсот человек в Томск прибыли лишь сто сорок»[1232]. Данное свидетельство следует воспринимать критически, однако даже официальные белые данные признавали, что в результате недоедания, тесноты и болезней из двух с половиной тыс. заключенных, переправляемых на двух баржах из Тобольска в Томск, погибло около 200 человек[1233].

10 августа 1919 г. Пятым конным корпусом генерала Я. Д. Юзефовича взят город Бахмач. Ночью внезапным ударом красные войска его отбили, пришлось Бахмач вновь захватывать. На площади были обнаружены трупы нескольких захваченных в плен офицеров.

«Как репрессия за изуродованные трупы был отдан приказ пленных не брать. И как на грех, никогда так много пленных не брали. Пленных приводили со всех сторон. И их расстреливали. Красные и не думали о сопротивлении, а бежали отдельными толпами и после первого залпа сдавались. Их расстреливали. А на смену им вели уже другую партию.

Я понимаю, что в пылу боя можно расстрелять пленного, хоть это не годится. Но расстреливать сдающихся систематически, почти без боя – это просто отвратительно. Мы все надеялись, что начальник дивизии отменит свой приказ, но так и не дождались отмены. Думается, что расстреляли несколько тысяч. Это было какое-то побоище, вовсе нам не свойственное.

К счастью, артиллерия освобождена от этого гнусного занятия. Но даже смотреть было невыносимо»[1234].

Отметим, что в Бахмаче 2-й Конный полк удостоился личной благодарности за доблестную работу от командира Конного корпуса генерал-лейтенанта Я. Д. Юзефовича.

10 августа 1919 г. деникинскими войсками взят Кременчуг. Помимо традиционного еврейского погрома (продолжался 6 дней) в городе происходят расстрелы советских служащих.

12 августа 1919 г., согласно сообщению советских газет, на Оренбургском фронте на Узянском заводе белоказаками вырезано 30 стариков. Резня сопровождалась изнасилованием женщин и грабежом. Награбленное добро было вывезено на 200 подводах, также было угнано 1500 голов рогатого скота[1235].

13 августа 1919 г. состоялось секретное совещание под председательством генерал-лейтенанта В. В. Марушевского, на котором был разработан план зачистки тыла от «неблагонадежных» элементов. В докладе генералу Е. К. Миллеру совещание предложило выслать из тыла на Мудьюг, Соловецкие острова и в другие места около 4 тыс. человек. Из мест заключения Архангельска предполагалось выслать 876 человек, из ближайших окрестностей города – 249 военнопленных и бывших солдат Дайеровского дисциплинарного батальона, 240 арестованных солдат и каторжан из более отдаленных мест, около 800 бывших солдат славяно-британского легиона, а также дисциплинарных батальонов Дайера и Бэрка, находившихся в прифронтовом районе[1236].

Высылаемых лиц разделили на 4 категории по степени опасности для властей: «Всех лиц, заведомо опасных и неблагонадежных вывезти на острова Белого моря, где высланные могли бы оставаться под малочисленной охраной и не погибнуть, будучи предоставленными сами себе… Островами, пригодными для выселения на них, являются остров Анзерск и остров Кондо». Всех арестантов, подлежавших эвакуации, предлагалось из тюрем немедленно переправить на Мудьюг, предварительно проведя сортировку высылаемых. В примечании к докладу указывалось: «Сортировка солдат славяно-британского легиона и военнопленных будет произведена союзным разведывательным отделом». Для ускорения сортировки режим обещал в помощь союзной контрразведке выделить своих офицеров. Начальнику губернии предписывалось срочно очистить помещения на Кондострове и острове Анзерском для приема высылаемых[1237].

13 августа 1919 г. деникинцами расстрелян в Цудахарском ущелье революционер и лакский писатель Гарун Саидов. Он являлся автором первой в дагестанской литературе драмы «Лудильщики» (1914–1916), а также ряда песен.

14 августа 1919 г. деникинские войска заняли Херсон. В первый же день в городе было расстреляно 18 человек[1238].

15 августа 1919 г. уссурийским атаманом И. П. Калмыковым, в ответ на расстрел кадета А. П. Гроссевича, расстреляны арестованные им ранее А. М. Криворучко, Аксенов-Молоднюк, Бернштейн, В. Николаев, И. Казаринов, И. Рубан, Г. Калмыков, Е. Штабной, А. Гетман и комиссар Хабаровской следственной комиссии Титов.

В середине августа 1919 г. в тюрьме Форта-Александровского казнен член уездного исполкома Совдепа А. Г. Баутин[1239].

16 августа 1919 г. окончательно освобожден от колчаковских войск город Курган. Согласно материалам курганского архива, «По Троицкому переулку (ныне ул. Ленина) в доме контрразведки нашли изуродованные трупы. За Тоболом в кустах – целая гора человеческого мяса, изрубленная в куски. Валялись головы с выколотыми глазами, с отрезанными ушами и носами. Это жертвы колчаковщины. «…Мы не встречали ни одного населенного пункта, волости, где бы не было расстреляно 35–50, в уездных центрах 250–300… Вновь созданным органам Советской власти в первую очередь приходилось собирать истерзанные колчаковцами трупы советских людей и организовывать их… захоронение», – вспоминает И. А. Фарафонов»[1240]. При адмирале А. В. Колчаке в Кургане будет находиться крупная пересыльная тюрьма. При эвакуации колчаковских войск в 1919 г. из нее будет вывезено 430 из 1060 заключенных, остальные стали жертвами условий заключения и эвакуации[1241].

17 августа 1919 г. красными войсками освобожден Ялуторовск. Незадолго до прихода красных войск в городе будут уничтожены две партии политзаключенных: 96 человек было расстреляно в березняке, на месте современной мебельной фабрики, 197 было зарублено шашками за рекой Тобол у озера Имбиряй. Приведшая эти данные заместитель директора местного краеведческого музея Н. М. Шестакова предоставила также данные, что за Тоболом был зарублен шашками ее дед, георгиевский кавалер Яков Алексеевич Ушаков[1242].

18 августа 1919 г. отрядом белого генерала К. К. Мамонтова захвачен в глубоком советском тылу Тамбов. Первоначально жители встретили мамонтовцев хлебом и солью, но постепенно отношение их изменилось. Это связано было как с многочисленными грабежами в городе, так и с усилением расстрельной практики. Если в начальный период шли расправы с представителями советской власти, то к концу пребывания (22 августа) подобные репрессии распространились и на интеллигентские городские круги[1243].

18 августа 1919 г. в Макаров, населенный пункт киевской губернии, вступили деникинские войска. Вышедшая их встречать еврейская делегация из 17 человек была изрублена шашками. Всего же в населенном пункте было убито около 100 евреев[1244].

19 августа 1919 г. белыми войсками 4-й пехотной дивизии Я. А. Слащева взят Николаев. В городе произведены массовые расстрелы. В частности, по воспоминаниям добровольца С. А. Туника, в городе был пойман и повешен командир еврейского батальона самообороны, а захваченные в плен рядовые члены батальона расстреляны на городском кладбище[1245].

О пристрастии Слащева к расстрелам и применениям пыток С. А. Туник упоминал еще весной 1919 г. «Здесь мне приходилось принимать и угощать генерала Шиллинга и генерала Слащева (тогда он был еще полковником). Спирт я доставал в околотке, у старого знакомого д-ра Бершадского. Знакомство пригодилось. Слащеву тогда было лет тридцать пять. Стройный, высокого роста, с довольно красивым лицом, покрытым (если хорошенько присмотреться) сетью очень мелких морщинок. Благодаря своему красноречию всегда был душой общества. Пил много и не пьянел, как и все кокаинисты. Носил казачью форму, на спине всегда большой белый башлык с вышитым шелком черным двуглавым орлом. В первые же дни нашего первого знакомства мне пришлось видеть, как шел «допрос» матроса, взятого в плен: он приказал подвесить его за руки и за ноги к двум столбикам – как в гамаке – и развести под ним костер. Сам Слащев сидел перед ним на скамейке со стаканом в руке. Допрос закончился тем, что «краса и гордость революции» был изжарен»[1246].

19 августа 1919 г. деникинскими войсками занят город Ромны Сумской губернии. В городе начались незамедлительные расправы и расстрелы. По данным советских газет, белогвардейцы за время пребывания в Роменском уезде расстреляли около 2 тысяч человек, двое были изрублены казаками за разговор на украинском языке. 172 человека были уничтожены в тюрьмах накануне вступления красных войск в город[1247].

Приведенные данные, безусловно, дают завышенные цифры, однако фиксируют сам факт массового террора в городе и его окрестностях. Так, современный официальный сайт города Ромны говорит о расстреле в городе после пыток более 500 коммунистов и советских активистов. От рук карателей погибли в т. ч. председатель уездной Чрезвычайной комиссии А. П. Харченко и партизан-разведчик Федор Ременец.

19 августа 1919 г. город Конотоп Черниговской губернии захватили белогвардейские войска. По сообщению коммунистов-подпольщиков, ранее антисоветски настроенное население, столкнувшись с грабежами и насилием белых войск, резко поменяли свои симпатии, вскоре уже с надеждой ожидая возвращения советских войск. Способствовали этому и массовые осенние казни в городе[1248].

19 августа 1919 г. на станции Макушино военно-полевой суд над партизанами Саламатовскои волости Курганского уезда приговорил 7 человек к расстрелу, 8 получили разные сроки заключения, а 5 были оправданы[1249].

19 августа 1919 г. на 9 километре у Черного Яра на Старо-Екатерининской дороге колчаковцами было расстреляно 14 крестьян Тарского уезда за оказание помощи партизанскому отряду А. И. Избышева. Список расстрелянных:

1. Волков Михаил Борисович

2. Ренгольд Арвис Борисович

3. Сухих Николай Иванович

4. Избышев Степан Иванович

5. Февралитин Николай Иванович

6. Микович Сергей Степанович

7. Микович Каленик Степанович

8. Чиж Николай Иванович

9. Веремей Антон Степанович

10. Смасевич Бенедикт Васильевич

11. Бобрикович Павел Андреевич

12. Вертейко Илья Адамович

13. Дербенев Максим Федорович

14. Соснин Егор Степанович.

В 1986 г. на этом месте установлен памятник погибшим крестьянам.

Это не единственный случай расправ с крестьянами Тарского уезда. В Омском архиве в делах Омского ревтрибунала хранится также дело по обвинению Федотова в выдаче белым красных партизан в Тарском уезде. В деле есть показания уцелевших от расстрела и данные о расстреле белыми крестьян в с. Ново-Колосовка (ф. 239, оп. 2, д. 1500).

19 августа 1919 г. в Архангельске опубликованы приказы генерала В. В. Марушевского, утверждавшего приговоры особого военного суда матросам, солдатам и гражданским лицам, в том числе 9 из них – к смертной казни, трем – к 15 годам каторги, одному – к 8 годам каторги. Девятку, приговоренную к расстрелу, составляли матросы, участвовавшие 1 августа 1918 г. в потоплении в устье Северной Двины ледоколов «Святогор» и «Микула Селянинович» с целью заграждения фарватера для кораблей интервентов и в обстреле их аэроплана. Это были А. Терехин, П. Даниленко, В. Лариков, А. Бабурин, П. Панченко, А. Маковяк, И. Бакулич, Я. Павлюченко и К. Лемешко[1250].

20 (7) августа 1919 г.

ОБЪЯВЛЕНИЕ ГЛАВНОНАЧАЛЬСТВУЮЩЕГО В ПОЛОСЕ ОТЧУЖДЕНИЯ КИТАЙСКО-ВОСТОЧНОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ РУССКОМУ НАСЕЛЕНИЮ В СВЯЗИ С ВВЕДЕНИЕМ НА ТЕРРИТОРИИ КВЖД ВОЕННОГО ПОЛОЖЕНИЯ.

В дополнении к приказу моему от сего числа № 44 разъясняю для всеобщего сведения следующее:

1. Военное положение по закону [от) 11 февраля с. г. распространяется на всех русскоподданных как служащих Кит[айской] Вост[очной] жел[езной] дор[оги] и ее учреждений, так и на жителей всех поселков и населенных пунктов полосы отчуждения.

2. Указанным законом, вводимым в действие в полосе отчуждения Кит[айско]-Вост[очной] жел[езной] дор[оги | с 24 часов 7 сего августа, мне предоставлено право изъятия из общей подсудности и предания прифронтовому военно-полевому суду дел о нижеследующих преступлениях:

а) за вооруженное восстание и призыв к таковому против правительства и за государственную измену.

б) за призыв к неисполнению военных и граждански законов или законных распоряжений властей.

в) за возбуждение служащих или рабочих на железной дороге, телеграфе, телефоне и вообще в таком предприятии, прекращение или приостановление деятельности коего угрожает государственному порядку и общественной безопасности, к самовольному прекращению, приостановлению или невозобновлению работ, хотя бы таковое прекращение, приостановление или невозобновление и не последовало.

г) за самовольное прекращение служащими или рабочими в предприятиях, указанных в предыдущем пункте работ, или принуждение других служащих или рабочих путем угроз или насилия к прекращению, приостановлению или невозобновлению работ.

д) за умышленное повреждение железнодорожных сооружений, пути, подвижного состава и установленных для железнодорожного движения знаков, а также за умышленное повреждение сооружений, средств передвижения и установленных знаков на водных путях.

е) за умышленное истребление или повреждение всякого рода телеграфов, телефонов или иных снарядов или аппаратов для подачи известий.

и) за всякое умышленное убийство, а также за покушение на убийство должностных лиц или по поводу исполнения ими служебных обязанностей.

к) за разбой, грабеж, изнасилование, умышленное зажигательство или потопление чужого имущества.

л) за лихоимство и вымогательство.

м) за предоставление или использование с корыстной целью документов на бесплатную или внеочередную перевозку грузов.

н) за спекулятивные деяния, предусмотренные ст. ст. 913, 1180 Уложения о наказаниях (по закону 8 сентября 1916 г. Собр[ание] узаконений] распоряжений] правительства] за 1916 г., ст. 1952).

о) за умышленное истребление или повреждение мостов, плотин, колодцев, бродов или иных средств, назначенных для передвижения, переправы, судоходства, предупреждения наводнения или необходимых для снабжения водою.

п) за умышленный поджог, истребление и повреждение, приведение в негодность воинского снаряжения и вооружения, средств нападения и защиты, запасов продовольствия и фуража, а равно фабрик и заводов, работающих на оборону государства.

р) за вооруженное нападение на места заключения, на часового, военный караул и всякого рода стражу, за вооруженное сопротивление военным и гражданским властям, часовым, военному караулу и всякого рода страже.

3. За все перечисленные в п. 2 настоящего объявления преступные деяния виновные подлежат смертной казни через расстреляние.

Обращая внимание на строгость закона, призываю население полосы отчуждения избавить меня от необходимости прибегать к такой суровой мере.

22 августа 1919 г. частями генерала К. К. Мамонтова захвачен Козлов. «Сразу же было приступлено к таким же разрушениям и грабежам, какие были произведены в Тамбове и других занятых казаками городах. Ни одна общественная организация не уцелела; все было разрушено и уничтожено самым варварским образом»[1252]. Как обычно, досталось железнодорожникам. На железнодорожной станции Козлов-Воронежский мамонтовцы расстреляли машиниста Г. Кузнецова, отказавшегося выполнить их требования. В самом городе жертвами также традиционных погромов стало от 100 до 112 человек. Так, современный оксфордский исследователь количество жертв еврейского населения города определяет в 110 человек[1253].

23 августа 1919 г. белыми войсками совместно с участниками антибольшевистского городского подполья взята Одесса. После занятия города арестовано свыше 1000 человек. В первый же день на Ярмарочной площади было повешено 4 рабочих завода Гекна, в т. ч. большевик Тартаковский[1254]. На следующий день начались массовые расстрелы. В одной из больниц были расстреляны 16 тяжелораненых красноармейцев. Груды трупов сбрасывали в море[1255]. «Восставшие не исповедовали гуманистическую идеологию, а на «революционное насилие» отвечали еще большим насилием. В районе восстания в Люсдорже оказался комендант Одессы Павел Мизикевич, вместе с отрядом из пяти человек. Красноармейцы были расстреляны, а Мизикевич, после зверских пыток, был живым закопан в яме с негашеной известью. В Акаржи был убит член редколлегии газеты «III Интернационал» коммунист Анри Барбаре, что призывал восставших сложить оружие, восставшими было убито около 30 местных советских работников»[1256]. Среди погибших в эти дни также был командир Красной армии, начальник Одесского боевого участка Чикваная, опознанный на улицах города и впоследствии расстрелянный[1257]. Также в в Одессе расстрелян «как большевик» легенда российской авиации (первый летчик России), полный георгиевский кавалер прапорщик М. Н. Ефимов (1881–1919)[1258].

В ночь на 23 августа 1919 г. арест С. Н. Булак-Балаховича белыми войсками под общим командованием Пермикина за выявленные многочисленные злоупотребления (включая изготовление фальшивых сорокарублевых керенок), в Пскове. Задержание сопровождалось странной смертью начальника его штаба полковника Стоякина, который был задушен при «попытке к побегу из-под ареста». Впрочем, странной эта смерть близкого сподвижника Булак-Балаховича выглядит лишь на первый взгляд. Достаточно вспомнить знаменитое удостоверение, выданное Стоякину Булак-Балаховичем ранее: «Сие дано… полковнику Стоякину в том, что оный брак с (имя, отчество, фамилия) впредь до возвращения ее мужа. Поводом к расторжению брака может послужить появление в Пскове жены полковника Стоякина…». Имело значение и то, что инициатива в изготовлении фальшивых керенок исходила от полковников Стоякина, Якобе, Энгельгардта и других из близкого окружения Булак-Балаховича[1259].

В августе 1919 г. в станице Сахарная будет сожжена больница вместе с находившимися там семью сотнями больных тифом красноармейцев. Дополняет картину зверского уничтожения тот факт, что после пожара их трупы будут зарыты в навозные кучи[1260]. После освобождения станицы Сахарная 24 августа 1919 г. (Уральской области) обнаружен двор, в котором пытали пленных красноармейцев. Найдено много перчаток из человеческой кожи, масса отрубленных ушей, носов, пальцев и рук. Обнаружены обуглившиеся трупы сожженных заживо красноармейцев[1261].

По другим сообщениям, в станице Сахарновской красные войска наткнулись на дымящиеся развалины большого здания. Среди развалин в грудах пепла белели человеческие кости, черепа, обугленные голые руки и ноги. На оголенных телах виднелись следы сабельных ударов. Из расспросов местных жителей выяснилось, что казаки зажгли дом, в котором помещались пленные красноармейцы[1262].

27 августа 1919 г. в районе персидского порта Бендер-гез убит белогвардейцами И. О. Коломийцев (1896–1919), глава советской дипломатической чрезвычайной миссии, направлявшийся в Персию[1263].

31 августа 1919 г. около 6 часов вечера мамонтовцы взяли Елец. Событиям в городе предшествовало нападение кавалерии генерала К. К. Мамонтова у станции Боборыкино на пассажирский поезд, шедший из Ельца в Тулу. Евреи и лица, отнесенные к ним (3 человека), были сразу же выведены в отдельную группу и расстреляны. Расстрелян был и ехавший в отпуск раненый красноармеец. Затем был ограблен товарный поезд с обмундированием для Красной армии, шедший из Тулы в Елец. Ограбление также сопровождалось убийством евреев, коммунистов, насилием над женщинами[1264].

Так же во время прорыва конницы Мамонтова к Ельцу попал раненным в плен и в дальнейшем был зверски убит А. А. Вермишев (1879–1919), военком запасного пехотного батальона 13-й армии, автор ряда пьес, посвященных Гражданской войне[1265]. Согласно свидетельствам периода Гражданской войны, перед смертью его жестоко пытали: отрезали по частям пальцы, нос, уши, повесили на заборе вниз головой, в конечном итоге изрубив его на куски. В пытках личное участие принимал генерал Мамонтов, обозленный вермишевской эпиграммой на него[1266].

Во время сражения за Елец мамонтовцы были обстреляны с колокольни Троицкого монастыря. Позднее уже сами казаки расстреляли у стен монастыря несколько красноармейцев.

Занятие города было столь стремительным, что советским учреждениям не удалось эвакуироваться и они остались в городе. «Весь пленный комсостав был раздет на площади догола и избит нагайками. Коммунисты и евреи расстреляны»[1267]. «Улицы были усеяны трапами убитых и расстрелянных, заподозренных в сочувствии к Советской власти и служивших в разных советских госучреждениях»[1268]. В самом захваченном городе мамонтовцы в массовом порядке расстреливали местных жителей – до 300 убитых, по сообщениям советских газет, и много насиловали, в т. ч. 12-тилетних девочек[1269]. Подробное описание этих событий было размещено на страницах «Известий». Согласно газете, «трупы валялись везде: в лесу, в овраге, в реке и даже колодцах». Многие были изуродованы так, что опознание их было невозможно. При этом общее количество жертв шло на сотни, около 200 человек пропали без вести. Среди погибших было много местных евреев. Во время похорон жертв погрома на еврейском кладбище, которые проходили с 7 по 10 сентября 1919 г., было похоронено 53 человека, в том числе трое мальчиков четырех, пяти и шести лет. Среди погибших евреев были и изнасилованные ранее девушки[1270].

Эти газетные данные подтверждаются воспоминаниями очевидца событий. «Как только банда Мамонтова въехала в город, она принялась за еврейский погром: «Где жиды живут, выдать жидов», – вот лозунги банды Мамонтова. Они врывались в еврейские дома, выводили стариков, пытали, терзали, а потом убивали, молодых женщин насиловали и весь дом разгромили. Число убитых евреев доходит до 200 человек. У кого отца, мать, брата, сестру. Ни одна еврейская квартира не обойдена. Партия РКП защищалась в пролетарской коммуне вместе с коммунарами, которые геройски защищались до последней минуты (100 человек женщин с детьми бежали в деревню): ворота коммуны были заложены камнями и коммунары стреляли в казаков, которые старались ворваться. Около коммуны убито три казака, но случайно также убиты два маленьких коммунара. Бледно все сказанное здесь пред тем ужасом, который наделала шайка грабителей. Все мосты взорваны, все склады разгромлены. Настроение граждан на стороне красных»[1271].

Характерно также поведение самого генерала Мамонтова, зафиксированное архивными материалами: «Между тем был арестован популярный местный [еврейский] общественный деятель, которого хотели расстрелять. Когда бывший городской голова хлопотал за него, генерал Мамонтов выразил удивление, как это можно хлопотать за жида. В эту же минуту явился казак к генералу Мамонтову с заявлением, что он убил 3 евреев. Генерал Мамонтов удивился этим докладом, указав, что нужно расстреливать их сотнями, но не единицами. «Рад стараться», – ответил солдат»[1272].

31 августа 1919 г. деникинскими войсками захвачен Киев. За день до них в город вошли украинские части Петлюры. После ряда стычек, в ходе которых имелись погибшие, в т. ч. расстрелянные и порубленные представители украинских войск, последние после переговоров покинули город. Им в отличие от добровольцев был дан строгий приказ не открывать огонь в любом случае. Количество погибших «украинских самостийников» было относительно невелико, но это были первые жертвы добровольцев в городе, разоружавших «петлюровцев». Так, известный современный знаток истории города, С. Машкевич привел три примера подобных эксцессов. У Цепного моста было заколото штыками двое стрельцов, а в Печерске безоружный украинский отряд был расстрелян при помощи ружей и пулемета. Третий эпизод произошел вскоре у склада, где погибло еще двое галицких стрелков. Таким образом, при сопротивлении разоружению погибло не менее 10 человек[1273].

Более массовые репрессии коснулись большевистского элемента. Отчасти пострадали, как от отступавших петлюровцев и вступавших в Киев отрядов добровольческой армии под общим командованием генерала Н. Э. Бредова, несколько еврейских отрядов самообороны, созданных в тщетной попытке предотвратить еврейские погромы[1274]. Так, о расстреле 34 членов еврейского отряда упоминает А. А. Гольденвейзер[1275]. С. Гусев-Оренбургский упоминает около 40 погибших от рук украинских солдат в этот день[1276].

Деникинцы также в этот день внесли свой вклад в расправы над еврейским населением города. Расстрел бойцов еврейской самообороны был произведен в гостинице «Франсуа» на Жилянской улице. Так же в этот день был расстрелян еврей Найдич. Он якобы имел родственника красноармейца[1277]. Всего, по свидетельству С. Гусева-Оренбургского, за первые десять дней жертвами деникинских солдат и офицеров стало около 110 евреев[1278].

Уничтожалось как подозрительное еврейское население, так и другие подозревавшиеся в пособничестве, в т. ч. ЧК. Достаточно было заявить о своем подозрении по отношению к прохожему, и следовала немедленная кара, без всякого выяснения степени вины и наличия ее вообще[1279]. Это была будничная практика самосудных расправ. Так, согласно сообщению газеты «Русь» за 31 августа, на Крещатике в этот день «был расстрелян какой-то человек, заподозренный в том, что он был членом чрезвычайки»[1280]. При этом жертвами расправ становились как мужчины, так и женщины – жены советских работников. Так, жене комиссара Агеева, который был достаточно одиозной фигурой, отрубили обе руки, потом прикончили ее[1281]. Особо подверглись самосудным расправам районы, прилегающие к зданию ЧК. Так, на Слободке убили 70 человек[1282].

Были расправы и в других районах. Проследовавшую чистку города от большевистской заразы хорошо описал в своих воспоминаниях известный в будущем историк Николай Полетика. «Широко развернулась деятельность Добровольческой контрразведки по очистке Киева «от преступных элементов: коммунистов, комиссаров и прочей мерзости». Всем домовым комитетам и квартирохозяевам было приказано немедленно сообщить о своих квартирантах, въехавших в течение последнего месяца в квартиру или дом. Началась эпидемия доносов. Сотни ни в чем не повинных людей, казавшихся «подозрительными», ежедневно сгонялись под конвоем на проверку в тюрьмы контрразведки. Допрос их производился «с пристрастием»: грубое обращение, издевательства, побои, пытки, насилия над арестованными женщинами и т. д. При огромном количестве арестованных с допросами не канителились. Многие «подозрительные» не дожили до следующего дня. Разгрузка тюрем также производилась без особой волокиты. В этом деле воинские части помогали контрразведке. В штабе генерала Глазенина ликвидировали «подозрительных» прежде всего по одному существенному признаку: «жид». «Виновного» неме